Величайшее благо

Гарриет полагала, что он размышляет над ее словами, но, когда он заговорил снова, стало ясно, что он вовсе не думал об услышанном. Он рассказал, что Чишмиджиу раньше был личным садом какого-то турецкого водного инспектора.

Весенними и летними вечерами парк ярко освещался и был невероятно красив. Крестьяне, которые приезжали в город в поисках справедливости или заработка, находили здесь убежище. Они спали тут во время сиесты или часами любовались tapis vert[22 - Газон (букв. зеленый ковер) (франц.).], фонтаном, прудом, павлинами и старыми деревьями.

Порой проходил слух, что король намеревается закрыть парк. Об этом говорили с горечью.

– И что, закроет? – спросила Гарриет.

– Не думаю. Ему от этого никакой пользы. Просто все уже привыкли ожидать от него худшего.

В пыльном свете последнего жаркого дня года зелень выглядела пожухлой и какой-то осенней. Воздух застыл. Надо всем навис полдень. Просторный tapis vert, окруженный шестами с гирляндами, обсаженный каннами и самшитом, выглядел не вполне реально и напоминал вылинявшую театральную декорацию.

Как и предсказывал Гай, то тут, то там попадались группки крестьян, но большинство из них устроились в тени и спали, спрятав лицо от невыносимо яркого солнца.

Всё вокруг словно источало жару. Казалось, что клумбы с каннами – сернисто-желтые, кадмиевые и алые – вот-вот затрещат, словно угли в камине. Гарриет остановилась у георгинов. Гай поправил очки и принялся разглядывать цветы – крупные, шипастые, пушистые, львиноподобные, бордовые, лиловые и белые, пыльные, тяжелые, словно бархат.

– Неплохо, – сказал он наконец.

Посмеявшись над ним, Гарриет заметила:

– Похожи на придумку какого-то сумасшедшего декоратора.

– В самом деле!

Гай так редко смотрел на окружающий его мир, что поначалу был ошарашен такой критикой природы, но затем обрадовался.

Они спустились к пруду. Прозрачная вода была скрыта за густыми кронами прибрежных деревьев. Дорожка упиралась в небольшую каштановую рощицу, на краю которой стоял заброшенный домик.

Здесь любой крестьянин, располагавший хоть каким-то товаром, мог начать многотрудное восхождение в сословие торговцев. Один мальчик выстлал коробку розовой бумагой и разложил на ней рахат-лукум, словно шахматные фигурки. Здесь было не больше двадцати кусочков рахат-лукума. Если бы ему удалось их все продать, он мог бы купить двадцать два новых. С каждым кусочком покупателю полагался стакан воды.