Интернационал

Потом она хватала кусок мяса из кастрюли и, уже не соблюдая никаких предосторожностей (добыча схвачена!), на всех парах мчалась вниз по лестнице во двор. Немедленно, с отчаянным криком «О мейн жаркое!» выскакивала хозяйка жаркого, тут же появлялась бабушка, утихомиривая разъяренную жилицу обещаниями, что это никогда, никогда больше не повторится.

Когда выходили в город, бабушка Пальму оставляла дома, вероятно, прежде всего потому, что бабушка заходила почти что во все Подольские церкви, а их было множество.

Память сохранила древнейшую Ильинскую церковь, недалеко от Спасской переправы, а также маленькую, с низким входом церквушку за Житним базаром. Там было всегда торжественно сумрачно, пахло ладаном, свет свечей отражали серебрянные ризы на иконах, а ликов святых почти не было видно. Бабушка не старалась научить Ина молиться, может быть, как говорят теперь, она соблюдала политическую корректность по отношению к его родителям-коммунистам. Однако, иногда, когда это казалоь ей важным, или необходимым, она просила его тихо повторять за ней слова молитвы. Он повторял слова молитвы не только из послушания и любви к бабушке: таинство обряда, вся обстановка в церкви, особенно пение маленького хора, подвигали к молитве. Ожидание чуда, благоговение перед таинственной высшей силой, доброй и строгой, так на него действовали, что всю оставшуюся часть дня он был погружен в себя, как бы боясь расплескать то, что не мог определить, но хотел сохранить.

Киевский Подол, как и Подол в Праге, расположен между холмами и рекой.

В Киеве, на Подоле детство Ина было погружено в атмосферу старинных преданий и легенд. Рядом с их домом были улицы, названные в честь братьев Кия: Щековицкая и Хоревая, а в двух шагах на Контрактовой площади был знаменитый Братский монастырь.

В этот монастырь казаки-сечевики посылали свои сбережения и свою долю добычи. До революции Братский монастырь владел обширными землями вблизи Киева. В старину многие одинокие казаки к 40–45 годам завершали свою военную часть жизни и приходили жить в Братский монастырь, где у них уже был накоплен «пенсионный фонд».

Приезжали они «на волах», ставили свои подводы перед воротами монастыря на площади, бурно гуляли ночь или две, провожая ушедшую молодость, а утром следующего дня выпивали свою последнюю чарку и стучали в ворота Братского монастыря. Приняв монашеский сан, они долгие годы не только молились, но и усердно трудились, приумножая богатство монастыря.