Ротенбургский король. Перевод с немецкого Людмилы Шаровой

Ее пугало то, что в ее снах оба сливались в одно целое, и она боялась признаться себе в том, что из-за этого невероятного сходства ее чувства к нему могли перерасти в нечто большее, чем это подобало для мачехи. И уже одно это предчувствие было для честной и чистой женщины и мучительным и болезненным.

Как ни странно, ее муж также никогда не требовал, чтобы она проявляла материнскую нежность к сыну. Он как будто прочитал то, что творилось в ее душе. Вот и сегодня он ни словом, ни взглядом не высказал удивления, когда она обратилась только с немногими приветливыми словами к Якобу и потом вышла при удобном случае, оставив его наедине с отцом.

То, что он услышал ночью, теперь при свете дня казалось бургомистру всего лишь сном. Якоб не был рассеян, как обычно бывают рассеяны влюбленные, но он говорил с воодушевлением о торговле и положении его родного города, Франконии и Священной Римской империи, и это очень радовало его отца. Прежде всего, Якоб с величайшим восхищением высказался о том, какой блестящий шахматный ход сделал его отец, добыв для города буллу об отпущении грехов, вследствие чего новые потоки золота устремятся в хранящий святую реликвию город Ротенбург.

– Как тебе это удалось, отец? – спросил он.

Генрих рассмеялся.

– Ты еще спрашиваешь? Я договорился с Римом. – И он сделал жест, как бы считая деньги.

– И только за это? Только за это? – воскликнул Якоб с презрительной улыбкой.

– Дорогой мой сын, разве ты еще не знаешь, что в Риме ценится только то, что оплачено или может быть оплачено? Я даже думаю, что за хорошие деньги они бы сделали святым даже Иуду, предавшего нашего господа.

– Это ужасно, что так поступают священнослужители! – порывисто воскликнул Якоб. – Ты не можешь себе представить, отец, что сейчас говорят и пишут в Пражском университете. Там объявился некто по имени Йоханнес Хус, кто в своих проповедях открыто выступает против пороков священников и злоупотреблений церкви и громко взывает к тому, что церковь должна быть реформирована.

Генрих Топплер презрительно усмехнулся.

– Если они хотят реформировать церковь из Богемии, то это никогда ни к чему не приведет. Чехи – глупый, грязный, скотский народ – не способны на это. Шум, крик и кровопролитие – это все, что они могут. Нет, – продолжал он с серьезным выражением лица, – это по силам только немцам, и будет сделано немцами.