Юрий Долгорукий

Видно, тоже гость Войтишича, хотя и запоздалый, да и не из тех, которые ждут, пока их позовут да накормят, – уже где-то хватил капельку, которой не мешкая и похвалился, дохнув на Иваницу таким густым перегаром, хоть с ног падай.

– Ты кто такой? – хрипло и властно крикнул человек.

– А ты кто? – весело полюбопытствовал Иваница.

– Тебя спрашиваю!

– А я тебя спрашиваю.

– Меня знает весь Киев!

– Я не знаю – вот тебе и не весь Киев.

– Петрило. Слыхал?

– Нет.

– Не слыхал? А вот я застану тебя с непочтительной речью супротив князя нашего, либо ночью со светом в жилище, либо… Будешь знать тогда восьминника Петрилу.

– Не мог ты найти приличнее работы? – с улыбкой спросил Иваница.

– Да кто ты, чтобы так вот мне суперечить? – закричал Петрило.

– Иваница.

– Иваница? А что это такое?

– Иваница, да и весь сказ. Разве мало?

– Чего слоняешься в сем дворе?

– Сидел за столом у воеводы, а теперь взял да и встал.

– Ты? У самого Войтишича за столом? Простой смерд? И встаешь раньше всех?

– Время от времени приходится относить куда-нибудь паскудство, которого набираешься за такими столами.

Или, может, нужно было беречь, покуда ты придешь и заберешь у меня?

– Люб ты мне, – хлопнул Иваницу по плечу Петрило, – отнеси свое и возвращайся к столу. Выпьем с тобой. Выпьем и послушаем старого Ивана. Знаешь, куда тут идти?

– Найду. И без восьминника найду…

Петрило снова начал разгребать невидимый снег, направляясь в воеводские палаты, а Иваница продолжал слоняться по суровому подворью воеводскому, изо всех сил прикидываясь дурнем и тем временем окидывая пристальным взором все подозрительное или просто такое, что могло бы ему пригодиться.

Сразу нужно отметить, что не обнаружил он ничего и возвратился к пирующим чуточку обеспокоенным, потому что не привык к неопределенности и неизвестности.

За трапезой ничего не изменилось. Точно так же бесшумно метались служки, нося новые и новые яства, точно так же разглагольствовал Войтишич, точно так же пытался похвалиться услышанным то от патриарха, то от германского императора, то от короля франков, то от самого папы римского сухой как щепка игумен, который, собственно, за всю свою жизнь не выезжал из Киева даже в Вышгород.

А врал лишь для самовозвеличения, да еще, быть может, ради придания веса своему родичу Войтишичу.