Афродита, или Античные манеры

Он разобрал лишь три слова: Миртис любит Родоклейю, и он не знал, которой из двух женщин это принадлежало и была ли любимой женщиной одна из них или же какая-нибудь незнакомка, покинутая в Эфесе. Одну минуту он думал догнать музыкантш и отдать им то, что, быть может, было памятью об умершей любимой; но ему не легко было бы их найти, и так как он мало-помалу уже утрачивал к ним всякий интерес, то он лениво обернулся и бросил вещицу в море. Она быстро упала, скользнув вниз как белая птица, и он услышал плеск далёкой и тёмной воды.

Этот ничтожный шум дал ему почувствовать всю тишину гавани.

Прислонившись к холодным перилам, он попробовал прогнать всякие мысли и принялся рассматривать окружающие предметы. Он питал отвращение к жизни. Он выходил из своего дома лишь в такой час, когда прекращалась всякая жизнь и возвращался домой, когда восходящая заря привлекала в город рыбаков и торговцев. Видеть вокруг себя лишь тень города и свою собственную фигуру сделалось для него таким наслаждением, что уже долгие месяцы он не помнил, когда он видал полуденное солнце.

Он скучал. Царица приелась ему.

Он с трудом мог понять в эту ночь ту радость и гордость, которая его обуяла, когда три года тому назад, царица, прельщённая, вероятно, скорее молвой о его красоте, чем молвой о его гении, призвала его во дворец и велела провозгласить его приход звуком серебряных труб.

Это воспоминание было для него одним из тех, которые, благодаря своей чересчур большой сладости, всё более и более раздражают и наконец становятся совершенно невыносимыми… Царица приняла его одна, в своих собственных апартаментах, состоявших из трех небольших комнат, невыразимо разнеживающих и непроницаемых для постороннего слуха.

Она лежала на левом боку, как бы погруженная в кучу зеленоватого шёлка, отражавшего пурпуром чёрные локоны её волос. Ея молодое тело было одето в нескромно ажурное одеяние, которое на её глазах было изготовлено фригийской куртизанкой и которое оставляло обнаженными те двадцать два места тела, где никакие ласки неотразимы, так что, можно было провести целую ночь и исчерпать во всех своих проявлениях игру любовного воображения и при этом не нужно было снимать этого одеяния.

Деметриос почтительно преклонил колени и, как драгоценный и милый предмет взял в свои руки, чтобы поцеловать, маленькую обнаженную ножку царицы Беренисы.

Затем, она встала.