Две жизни Пинхаса Рутенберга

Я чувствую себя уже другим человеком.

– Это тебе так кажется. Тебе ещё многое предстоит преодолеть в себе и понять.

Он вышел из помещения, и Пинхас слышал его удаляющиеся шаги, отдающиеся гулким эхом в огромном пустом зале синагоги.

3

Рутенберг вначале лежал, потом почувствовал жажду, пошёл на кухню и долго пил из льющейся из крана струи. Когда раввин вернулся, он лежал на полу, проснувшись незадолго до этого.

– Не болит? – спросил Элиягу.

– Терпимо. Я, наверное, уже пойду. Отлежусь в гостинице.

– Тебе не помочь одеться?

– Спасибо, рабби, я сам.

– Приедешь в Геную, пойди в синагогу. Раввин знает, что нужно сделать. Обряд возвращения экзекуцией не кончается.

– Я знаю, рабби. До одиннадцати лет учился в религиозной школе.

– Вот и хорошо. А сейчас прочти это.

Элиягу открыл молитвенник и указал на молитву. Пинхас безошибочно прочёл и вернул книгу раввину.

– Ты настоящий еврей, знаешь святой наш язык. Будет тебе прощение от Господа. А теперь ступай.

Элиягу вышел из комнаты.

Рутенберг медленно оделся, чтобы не потревожить раны и не вызвать новое кровотечение, и осторожными шагами направился к выходу из наполнявшейся к вечерней молитве синагоги.

Он почувствовал сильный голод и зашёл в первое же встреченное им по дороге кафе. На почте он составил телеграмму, которую обещал послать Рахели: «Здоров и счастлив. Вернусь завтра. Целую». Он долго прохаживался по старинным улицам Флоренции, наслаждаясь рукотворной красотой города Данте, Леонардо и Микеланджело.

Устав от прогулки, побрёл в гостиницу и, не раздеваясь, повалился на кровать.

Утром он нанял экипаж и поехал на железнодорожный вокзал. Вечером он уже был дома. Рахель помогла ему снять жакет и рубашку и взволнованно всплеснула руками, увидев окровавленную нижнюю рубашку и марлю.

– Пинхас, тебе не больно? – спросила она.

– Побаливает, но ничего страшного, заживёт, – успокоил её он.

– Я сделаю тебе перевязку, – предложила Рахель. – Раны ещё кровоточат. Нужно содержать их в чистоте.

– Ты меня уговорила, – сдался уговорам сестры Пинхас.

Ещё два дня он пробыл дома, набираясь сил и раздумывая о новом для себя ощущении еврейства. Раны затянулись, и он вернулся в контору, скучая по делу. А через недели полторы опала с рубцов засохшая бурая корка, оставив за собой лишь розовые шрамы.

Эмилия

1

Раввин Элиягу оказался прав. Духовная и психологическая ломка потребовала от него много времени и сил.