Есенин в быту

Но, не удержавшись, пояснял, почему не всем надо знать это «кой-что»: «Может быть, покажется странным и даже сверхъестественным» (6, 50).

Есенин никогда не страдал излишней скромностью, и поэтому можно предположить, что его порадовало не само признание Белоусовым его таланта, а подтверждение известным поэтом собственного мнения о себе.

Есенин был активен в поисках авторитетов, которые могли подтвердить незаурядность его таланта. Так ему удалось встретиться с известным литературоведом и историком русской поэзии XIX столетия профессором П.

 Н. Сакулиным. Павел Никитич принимал Сергея в доме купчихи М. Я. Петровской (Трубников-ский переулок, 3), где снимал квартиру. Он дал самый положительный отзыв о творениях молодого поэта, особенно выделив следующее:

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется – на душе светло.

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

Сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Хмельному от радости пересуду нет.

Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты,

Унесу я пьяную до утра в кусты.

И пускай со звонами плачут глухари,

Есть тоска весёлая в алостях зари.

Профессор был удивлён, что это весьма зрелое стихотворение Есенин написал в пятнадцать лет; одобрил и другие опыты юноши. Расстались довольные друг другом. По свидетельству Николая Сардановского, товарища Сергея по Константинову, «он с восторгом рассказывал свои впечатления о разговоре с профессором».

За год с небольшим безвестный крестьянский паренёк получил признание в литературной среде старой столицы. Казалось бы, чего уж лучше – живи да радуйся. Так нет – в начале апреля произошла ссора с отцом, и Сергей сообщал Г. Панфилову:

«Дорогой Гриша!

Извини, что так долго не отвечал. Был болен, и с отцом шла неприятность. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи. Ну что ж! Я отвоевал свою свободу.

Теперь на квартиру к нему хожу редко. Он мне сказал, что у них „мне нечего делать“.

Пишу письмо, а руки дрожат от волнения. Ещё никогда я не испытывал таких угнетающих мук.

Грустно, душевные муки

Сердце терзают и рвут,

Времени скучные звуки

Мне и вздохнуть не дают…

Жизнь… Я не могу понять её назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но чего этим можно достигнуть, никому не известно» (6, 24–25).