Алёнка для опричника

Он бы ушёл, и в этот раз никто не стал бы возражать, но внутреннее, немного притупленное чувство злости, его остановило.

– Что ты творишь, Платон?! Ты же не уличную девку схватил, – зло, но тихо сказал он, когда увидел, что девчонку из подмосковного села притащили в опричные казармы. Платон снял её с седла и трепал за скудную душегрейку, как будто хотел её раздеть прямо там.

– Ты говори, да не заговаривайся! – зло прорычал он, а потом весело, но лживо усмехнулся, показав дыру на месте давно выбитого зуба.

 – Можешь убираться, сегодня тебя тут никто не держит.

“Никто не держит”, – прорычал Платон, но Матвей глянул на перепуганное, зар?ванное лицо девчонки, и не смог тогда уйти. Её золотистые, чуть-чуть рыжеватые волосы совсем растрепались. И, когда толпа мужиков уже в горнице сорвала с не? душегрейку, они обняли тоненькую, хрупкую фигурку как будто золотым платком. По бледному лицу прыгали огненные всполохи, голубые глаза девчонки здесь стали совсем т?мными. Её зажали в угол, а потом придумали развлечение: каждый из отряда опрокидывал чарку и после срывал с неё что-то из одежды.

Матвей сам не понимал, почему эти игрища именно сейчас казались ему дикими. Вот уже с самого августа он царский пёс-опричник, выметал врученной ему метлой ересь и предательство. И всегда Платон развлекался, как мог и как хотел. Щупал за зады дочек провинившихся бояр и их белотелых, пухлых мамаш. Все смотрели на это сквозь пальцы, а Матвей сильно не задумывался о них – осуждённые царским судом заслужили кары. Но сегодня всё было по-другому. Эта девчонка просто случайно им попалась на улице. Она так кричала по своему деду, затоптанному ни за что, ни про что. И такие у неё были глаза… Как опрокинутое небо.

А сейчас, в том закопчённом углу, они совсем черные. Матвей смотрел на девчонку из под падающей на глаза челки, и её рыдания до него доносились как через хмель, хоть он и не был пьян. Сегодня ни к чему в этой комнате прикасаться ему не хотелось. Несколько раз его подбрасывало встать, но каждый раз он сам себя останавливал, бросая тёмные взгляды на опричников.

Опричникам же было весело. Они забрасывали в себя чарку за чаркой. Платон, отправив в рот щепоть капусты, вытер пальцы в рассоле о штаны и поднялся над столом, как огромный дикий зверь. Он сделал несколько шагов и навис над девчонкой. На ней осталась одна нижняя рубашка, которую она прижимала руками к груди и ногам, и со слезами звала маму.

– Да не реви ты.