Доктор из Этампа

Благородный старик ничуть не винил воришку. Нелегко терпеть голод и холод и пытаться выжить одинокому ребёнку.

– А что, дитя, не решился ты вернуться к матери?

– Зачем? Я ей никогда не был нужен, а отчим терпеть меня не может.

– М-да-а-а-а, – протянул Оржеваль, нахмурив брови.

Пожалуй, история маленького больного достигла ушей прислуги. Горничная и кухарка стали относиться к нему ещё заботливей, а смущённый Флоримон выразил надежду, что парнишка вскоре непременно станет лазить по деревьям.

Сам Доминик был искренне ошарашен.

Он никак не мог уяснить, за какие заслуги на него обрушилось столько заботы. От взрослых он привык получать лишь оплеухи, пинки и грубую брань. Особенно его смутило и заставило покраснеть до корней волос, когда женщины принялись его мыть – они заставили комнату тазами и кувшинами. Руссо пытался сопротивляться, насколько позволяли силы, однако Тереза, намыливая ему голову, произнесла:

– Ну и бесстыдник ты, Додо. У меня трое братишек, чем ты собрался меня удивить?

Наконец одетого в чистое его причесали, и кухарка, сложив руки на груди, улыбнулась:

– Ты стал такой славный.

Додо, хорошенький, как маленький сеньор.

Женщина поднесла ему зеркало, и Руссо замер, открыв рот. Неужели это он?! Темно-русые густые волосы доходили ему до плеч. Лицо было изящным, а кожа ровной, загар успел сойти за время болезни, и теперь оно стало почти белоснежным, с розоватым румянцем на скулах. Синие глаза, тёмные ресницы, прямой нос и красиво очерченные губы.

В эту ночь он никак не мог заснуть.

Стало быть, мать оставила его у себя, попросту польстившись на хорошенькое личико. Эх, если бы прежде знать, что он обладает красивой внешностью, разве стал бы он вести такую убогую жизнь? Но, поразмыслив, Доминик счёл, что ничего бы не смог изменить, а в грязи и обносках не всё ли равно, смазлив ты или уродлив?

Пока Оржеваль в очередной раз осматривал рану, мальчик засыпал его вопросами:

– Господин Франсуа, отчего вы всякий раз старательно промываете рану, ведь она прикрыта повязкой и я лежу в кровати.

– Это надлежит выполнять обязательно, дитя моё. Иначе она загноится и все мои труды пойдут насмарку. Ты держишься молодцом, Додо, не хнычешь. А ведь я подозреваю, что тебе больно.

– Это пустяки, господин Оржеваль. Подумаешь, нежности. А что за порошок я пью? Для чего он?

Доктор степенно и подробно отвечал на каждый вопрос. Казалось, ему доставляет удовольствие говорить о своём ремесле. А слушатель ему попался крайне любопытный.