Подвиги Рокамболя, или Драмы Парижа

 – Во имя великого бога, я прощаю тебя, брат!

И, обняв Андреа, он добавил:

– Мой возлюбленный брат, хочешь ли ты жить вместе со мной, не как мошенник или преступник, но как мой друг, мой равный – сын моей матери, как заблудившийся грешник, для которого, после его раскаяния, открылись объятия всех? Оставайся, брат, между мной, моей женой и ребенком ты будешь счастлив, так как ты прощен!

Через два месяца после этой сцены мы встречаемся с графом Арманом и его женой во время их разговора в маленьком кабинете их старого отеля в улице св.

– Мое милое дитя, – говорил граф, – я был вполне счастлив твоей любовью ко мне, но теперь я положительно счастливейший человек во всем мире с тех пор, как раскаяние моего дорогого брата возвратило нам его.

– О, – возразила Жанна, – бог велик и добр, и он настолько смилостивился над ним, что он сделался теперь человеком святой жизни.

– Бедный Андреа, – прошептал граф, – какую примерную он ведет теперь жизнь.

– Боже! Что же это еще? – спросила она с беспокойством.

– Ты ведь знаешь, на каких условиях Андреа поселился у нас, то есть он по наружности только живет нашей жизнью, на самом же деле он занимает маленькую холодную комнатку на чердаке, проводит все свое время в посте и молитвах и не позволяет себе никогда ни малейшей прихоти, ни излишества.

– И, – добавила Жанна, – молится ежедневно с раннего утра до десяти часов.

– Это все еще пустяки, – перебил ее снова граф, – ты не знаешь, дитя мое, самого главного.

– Я знаю, – возразила Жанна де Кергац, – что нам стоило громадного труда и усиленных убеждений, чтобы удержать его от поступления в монастырь. Я знаю даже и то, что он ежедневно в десять часов утра уходит из отеля в улицу Коломбьер, где под скромным именем Андре Тиссо занимается в каком-то коммерческом доме перепиской бумаг, просиживая за этим делом до шести часов вечера и получая за свой труд скромное вознаграждение в сто франков в месяц.

– И он вынудил меня брать с него ежемесячно восемьдесят франков, – добавил Арман.

– Такое раскаяние, такое самоуничижение, такая примерная жизнь, – пробормотала Жанна в восхищении, – должны быть угодны богу, и я уверена, что он уже давно прощен.