АЛЬФОНСИАНА

Так-то, брат! Строй – он красив однообразием, а всякие там хиханьки- хаханьки на время придется забыть. Слова цедить скупо, слюной циркать редко – и ни в коем случае не прибегать к вульгарному ржанию! Жвачка, пение и ореховая скорлупа категорически возбраняются!

Я подмигиваю хитроману в зеркале, про себя отмечаю, что не очень-то он и стар. Всего-то двадцать девять. Даже не тридцать и тем более не сорок. Можно сказать, двадцать с хвостиком. Хвостик в девять лет – он тоже всего-навсего хвостик. А пассии моей сегодняшней ровнехонько девятнадцать.

Переходной возраст, муки взросления и все прочие сопутствующие радости. Ибо когда человеку маячит третий десяток – это трагедия, а когда не за горами сороковник – это всего-навсего печаль, казус местного значения и не более того.

В дверь коротко звонят, я бегу открывать, хотя делать сие не рекомендуется. Мальчик, стоящий на пороге, приветливо мне улыбается и довольно умело проводит боксерскую двойку. Слева в печень и правой в челюсть. Задумавшись о вечном, я обморочно лечу на пол.

Прикладываясь затылком к паркету, слышу, как Агафон дублирует мое падением шумным «бумом». Дурачок! Он полагает, что это игра, но разве в такое играют?

***

Один из мальчиков, сидя на диване, любовно разглаживает на коленях джинсы, собирает с них тополиный пух, второй с видом знатока разглядывает мой этюдник с незаконченным рисунком.

– Грудь маленькая, – озабоченно бубнит он. Тыча в бумагу разваренной макарониной пальца, нравоучительно втолковывает: – Вот тут и тут надо побольше и покруглее.

– Дубина! Тогда свисать будут, – здраво возражает его приятель. – Они же тяжелые станут! И обвиснут. Что тут красивого?

– Ты не гони! Тяжелые… Это же картина! Как нарисуешь, так и будет. Никуда они не будут свисать. – Бритая голова разворачивается в мою сторону. – Слышь, художник херов! Проработай тут и тут. Чего у ней как у пятиклассницы какой? И клычки добавь. Пусть будет девочка-вамп.

Парни в искусстве явно смыслят, советы дают дельные.

Во всяком случае перечить им я не решаюсь. Смотрят, любуются – уже хорошо. Все лучше, чем тренаж кулаков. Третий из забежавших ко мне на огонек, видимо, самый главный и умный, тоже не скучает. Лицо у него неровное, бугристое – будто слеплено из снега, в глазах – печаль голодного орангутанга. Потирая ежик волос на головке-тыковке, он задумчиво излагает предложение, с которым, собственно, и зашел на огонек:

– В общем, так, Артемка.