Гастроли «ГЕКУБЫ»

А попутно доставал кулаком по вражьим почкам. Не сейчас, так на утро почувствует. Пописает, гадюка, свеколкой! Нельзя же так с соперником обращаться. На дворе не тридцать седьмой!..

В правое ухо пулеметной очередью ударил чей-то вопль:

– Вали его, Киря, не телись!

Если Киря, значит, я. Еще один совет постороннего. И как вовремя! Узнать бы потом имечко крикуна. Для сердечного разговора. Только ведь не узнаю. Кто в таком хае что запомнит.

Рефери семенил рядом, часто пригибался, заглядывая в мое лицо. То, что мы так рано стали «вязаться», ему явно не нравилось, но бой, пусть не слишком зрелищный, двигался своим чередом.

Трижды этот богатырь, как какой-нибудь Архимед, гнул ко мне землю, но я цеплялся за действительность и выстаивал. В конце концов, это ему надоело. Он ринулся назад, и его кулак неласково мазнул меня по носу, выдавив из него задорную струйку крови. Со стороны это выглядело так, словно я сморкнул ударившему в грудь. Полный прикол, хохочи – не хочу. Только вот капа мешала веселью. А главное, я этими секундами тоже воспользовался, обрушив на маленькое лицо и могучую челюсть град ударов. Простейшее арифметическое действие разродилось наконец-то ответом, и сил я больше не экономил. Так и так бой был проигран. В моем сознании, в моих недавних фантазиях. Вот я и старался напропалую. Тут уже было не до классической техники. Шумно дыша, мы топтались на месте, добросовестно работая кулаками, надеясь в жестком обмене ударами получить преимущество. То есть, это он, наверное, надеялся, а я просто тратил энергию и выпускал пар. Куда как обидно оказаться нокаутированным в первом же раунде! Все равно как с полным баком горючего выехать из гаража и проколоть шину. Хренушки! Меня такой расклад не устраивал. Чтобы, значит, весь пыл души и сердца, всю комсомольскую страсть – и впустую? Фиг вам, господа хозяева! Хоть что-нибудь да сделаю. Чтобы, значит, не было потом мучительно горько и больно. Хотя больно-то все равно будет, а вот горько…

Публика, глядя на нас, тоже стремительно разогрелась.

Мало-помалу свист и ор поднялся такой, что впору было выходить на ринг с затычками в ушах. А мы, знай, пританцовывали и молотили друг дружку, и я со злорадством видел, как распухает и багровеет физиономия моего противника, как алые кляксы, перейдя с его разбитого рта на мои перчатки, одинаковыми вензелями пятнают его грудь, лоб и живот. Моя собственная голова моталась, как погремушка в детской ладони. Я считал вспышки и ничего уже не чувствовал.