Ящер

– Как-нибудь разберусь, Толик. Беги за Ромулой. Шибче и ширче…

***

Сколько помню себя, радио я ненавидел всегда. Его крутили на заводах, мимо которых я проезжал, его гоняли в школах и на площадях, в институтах и на лыжных базах, в парках культуры и отдыха. По-видимому, ни отдыха, ни культуры без энергичного радиодолбежа городской люд, по мнению эфирных монстров, не мыслил. И рассказ, более всего любимый мною у Брэдбери, посвящался как раз герою, что, обезумев однажды, камнями и молотками принялся громить вездесущие радиоприемники.

Увы, во времена Брэдбери не водилось такого обилия радиопрограмм и не было диджеев, этих гуттаперчивых болванчиков, оттренировавших язычок до уровня величайшего словоблудия. Услышь их однажды знаменитый фантаст, и, можно не сомневаться, – тотчас плюнул бы на свою прозу, вооружился бы одностволкой господина Бердана и пошел бы отстреливать говорунов.

Вот и я, оказавшись в кабинете инструктора, первым делом заткнул хайло «Европе-Плюс», вторым – перерезал проводку местной радиотрансляции.

Бубнеж ни о чем смолк, и я позволил себе успокоенно вытянуться в кресле. Едва слышно пульсировало сердечко стоящего на полке будильника, тройные рамы гасили заоконный ружейный грохот. В наступившей тишине можно было наскоро продумать сценарий предстоящей беседы.

Впрочем, все пошло слаженно и гладко с самых первых минут. Разглядев меня, помощник Поэля возмущаться не стал, свою жвачно-мышечную «тень» немедленно выставил в коридор. Без звука присел возле стола, выложив на колени пухлые веснушчатые ладошки.

Совсем как пай-мальчик в детском саде. Диалог начался. Я неспешно говорил, он слушал. Слушал, моргая белесыми ресницами, нервно покусывая бледные губки. А что еще ему оставалось делать? В сущности я молол чистейший вздор, в чем-то, вероятно, копируя дикторов радио, замысловато грозя дружкам Поэля, намекая на могущественные связи в высших сферах, – и так далее, и тому подобное. Заодно, помня уроки Августа, нашего Кулибина по части электронных штучек, я воткнул в кожаный портфельчик Ромулы радиомаячок-булавку. Этот чижик внимал моим словам столь напряженно, что ничего не заметил. Кстати сказать, и чушь моя ему навряд ли казалась чушью. Это я тоже давно сообразил. Когда большой человек мелет вздор, за вздором отчего-то всегда видится мудрое. Вроде того невзрачного камешка, что летит с высокой горы, вызывая многотонный обвал. Больно уж высокая горка… Или выйдет иной барашек на украшенную гербом трибуну и давай болтать.