Волк в ее голове

Картину дополняют фиолетово-синие засосы, которые выглядывают из-под воротника, да мятая фотография в левой руке Валентина.

– Знаешь же, – говорит он, – не люблю, когда деда обижают.

Молчанием? Какое страшное оскорбление.

Я молчу и ни вины не чувствую, ни мира. Может, так правильно и нужно, только на кончике языка прыгает известная троица: нет, нет и нет. Потому что… Потому что…

– Бывает, – хрипло говорю я, когда пауза вытягивается до невыносимого предела. Моя рука сжимает потную ладонь Валентина. Вопреки сомнениям, на душе легчает и невидимые пауки отползают от сердца.

– Да вообще! – Валентин расслабляется и машет. – Коваль в шоке, что ты даже не попрощался.

Я хмыкаю.

– Видос я удалил, – добавляет Валентин.

– Это не спасло.

Взглядом я показываю на мятое фото в его руке. Валентин задумывается:

– Твои-то глаза она красивее всего проткнула.

– Ой, иди в пень.

– Да серьёзно. Такое… гордое лицо стало. Демоническое.

Наш разговор прерывает очередь «би-би»: телефоны вокруг гудят и вибрируют от сообщения, которое булыжником рухнуло в общий чат.

– Бананы кончились, классного часа не будет! – с радостью кричит Симонова. – Аида Садофиевна написала, что можно валить.

Под грудиной возникает сосущее чувство. Причину его я не понимаю и только глупо смотрю в телефон.

– Что-то Мадам Кюри больше меня прогуливает, – замечает Валентин.

Тем временем разражается дикий гвалт, и 10 «В» стаей гамадрилов устремляется к двери. На месте остаётся лишь Валентин. Он морщит нос, будто сдерживает чих, и спрашивает:

– На Феникса идём?

– Угу.

Я снова бросаю взгляд на стол Вероники Игоревны, на дверь и наконец осознаю причину тревоги.

– Ты куда? – интересуется Валентин, когда я направляюсь к учительскому столу.

– Один момент.

Я поднимаю связку Вероники Игоревны и взвешиваю в руке. Ключи от учительского туалета, от класса… и, конечно, от дома Фролковых. Есть и новичок: синий, со спиральной резьбой – чёрт знает от какой двери.

Валентин подходит и бросает фото в мусорку.

– Узнаю это выражение лица, сын мой.

– Тут от их дома. Надо отнести.

Валентин чуть поводит бровями. Мы выходим, и, только когда я закрываю на оба замка кабинет, у него вырывается:

– Не понимаю: почему ты всё время помогаешь этой… этой семейке?

Я неопределённо повожу плечом и оглядываюсь на своё фото: горбатый нос, усмешка в углу губ. Пустые глазницы.

Помогаю? Ха-ха.