Волк в ее голове. Часть III

Первая линия, 67.

Улица Луговая, 16а.

Пятая линия, 43.

Шестая линия, 96.

Никакой логики.

Иногда Леонидас поглядывает на меня в зеркало заднего вида. За границей отражения у Леонидаса есть черные кожаные перчатки без пальцев, чёрная кожаная куртка и джинсы с дырками, но в отражении от этой крутости не остаётся и следа. Лицо классрука напряжено, если не парализовано, руки стиснули руль. Боится, что сообщу о связи с несовершеннолетней?

Ха.

Бойся, сука, бойся.

– Артур, – Леонидас нажимает кнопку справа от руля-джойстика, и дворники замирают, – ты собираешься оканчивать гимназию?

Вместо ответа я шмыгаю носом.

Когда мы останавливаемся перед светофором, профили Леонидаса и Дианы, и рдяный осьминог на её чёрной футболке, и моё лицо, руки – всё орошается красным.

– Милый друг, ты меня слышишь?

– А она?

Диана подвисает на миг, затем дёргает головой и меняет канал. Чёрная чёлка спадает на глаза и просвечивает алым, футболка сползает с плеча, обнажая бледную кожу с родинками.

– Это другое, – резко отвечает Леонидас.

Я хихикаю. Он смотрит на меня в зеркало заднего вида и качает головой в багровом окаймлении. Светофор беззвучно переключается на зелёный, мы с гулом устремляемся вперёд.

– Ты думаешь, это смешно? Это совсем не смешно. Почему ты так себя ведёшь?

Потому что тебе лет сорок, а ты трахаешь мою… мою одноклассницу.

Стиснув челюсти, я отворачиваюсь к окну. Машина несётся по бетонному путепроводу, а под нами – навстречу – мчится по железной дороге невесомый, неслышный товарняк.

Поезд-призрак.

Я снова и снова мысленно повторяю адреса с купонов: Челюскинцы, Красноармейцы. Первая линия, Луговая. Пятая линия. Шестая линия.

Звучит как математическая последовательность.

– В-вот, – говорит Диана и выкручивает громкость до упора. – Зачётная песня. Это Женина группа.

«Женя»? Ах да, Евгений Леонидович у нас «Женя». Меня сейчас стошнит. Или из моих ушей хлынет кровь.

Или я оторву собственную голову и забью кого-нибудь ею до смерти.

В динамике взрёвывает тяжеленная гитара, дубасят барабаны и хрипит о потерянной любви мужик. Голос у него такой, будто без анестезии ему вырезают щитовидную железу.

Напоминает постгранж или постпанк или ещё что-то «пост». Я зажмуриваюсь и тону в этом шуме, как в толще грязной воды.

– Н-нравится? – робко спрашивает Диана. Её чистый голос с трудом прорывается ко мне.

– Нет.