Переменчивые Просторы, или Инженер и баклажаны

Никто не посмотрел в его сторону, кроме меня, когда он отбросил в сторону кусок тяжелой ткани, нависший на раму окна, открыл рассохшееся от старости окно (тут я понял, что владельцы кафе ничего не меняли внутри башни, кроме покрытия всего и вся драпировкой) и громко сипло крикнул в окно: «Асафи!». Потом он посмотрел на меня, и на его лице мелькнуло удивление, наверное, от того, что я не последовал за ним, а продолжил сидеть за столиком.

Борис Степаныч, – позвал он, и приглашающим жестом указал в окно, по-прежнему с удивленным лицом, – пойдемте.

Я замешкался, бормоча:

Мы же на высоте пятого этажа. Куда пойдемте-то? В окно?

Да Вы не переживайте, – успокаивающе растянул Сигал, – сейчас Вы сами всё увидите.

Женщина лет сорока с полными губами, за столом в компании других женщин, повернулась к Сигалу и пожаловалась:

Вы или туда, или сюда! Дует же.

Прошу прощения, дамы, – сухо и без эмоций ответил он женщинам, – но мне нужно дождаться, пока товарищ подойдет.

Товарищ! – крикнула мне та же женщина, – ты идешь или нет? Там балкончик, не волнуйся.

А я и не волновался. Просто находился в каком-то безвольном ступоре. Даже заметил, что у меня открыт рот. Вздохнул. Надо собраться.

Собравшись, наконец, я встал и подошел к окну.

За мной, – сказал Сигал и шагнул в солнечный свет. Я последовал за ним.

За окном и правда находился балкончик: из железных решеток. Внизу, метрах в пятнадцати под собой, я видел землю пустыря. Осторожно подойдя к Сигалу, я встал рядом с ним и оперся о перила.

Перила холодно скрипнули.

Асафи! – крикнул Сигал еще раз, глядя куда-то в горизонт.

Через несколько мгновений в небе, чуть выше горизонта, появилась приближающаяся точка.

Мы полетим на нем. – Указал Сигал пальцем на точку, которая к тому моменту увеличилась и оформилась до чего-то странного.

Лишь когда то, что Сигал называл «Асафи» пришвартовалось к перилам балкона, я увидел в нем голого и сушеного, горизонтально расположенного в воздухе мужика, вниз животом.

При полете положение тела мужика было совершенно неизменным, окоченелым. Кожа на теле вся сморщилась и потемнела, а из головы торчало несколько толстых пепельных волосин. На сухом морщинистом лице застыла какая-то неопределенная физиономия: рот раскрыт, уголки губ сведены вниз, а морщинистые веки так наплыли на глаза, что казалось, будто они не открывались уже лет двести. Мужик был вытянут по стойке «смирно», а его лицо обращалось вперед, в сторону движения.