Доктор Данилов в дурдоме, или Страшная история со счастливым концом

– А вместо них широкие матерчатые ремни, которыми привязывают к кровати, – ответил Данилов.

– Это правильно, – одобрил Юра, – следов не останется.

От смирительных рубашек отечественная психиатрия давно уже отказалась из соображений гуманности. Однако Данилов мог допустить, что где-то смирительные рубашки остались. Негласно, тайно. Ведь людям всегда так тяжело расставаться с чем-то привычным, особенно если это привычное существенно облегчает работу.

– Вовка знает, он сам врачом работал, – прокомментировал Юра.

– И работаю, – поправил Данилов.

Соседи по палате немного его раздражали, но он понимал, что судьба послала ему не самый плохой вариант и что без них было бы скучно – невозможно весь день читать детективы. Развлечения ради поставил Славику диагноз параноидной формы шизофрении и, когда до их палаты добрались заведующий отделением и Безменцева, ухитрился подглядеть диагноз на титульном листе Славиковой истории болезни. Так и есть – «Шизофрения, параноидная форма».

Проявленный Даниловым интерес не укрылся от внимания заведующего отделением.

– А этот твой доктор-суицидальщик, как его… – сказал он Безменцевой уже в ординаторской.

– Данилов.

– Да, Данилов. Он, я смотрю, из любопытных. Ты с ним поосторожнее.

– Есть вариант, что он повесится у нас? – усомнилась Безменцева. – Навряд ли…

– Есть вариант, что он будет совать свой нос куда не надо, – нахмурился заведующий. – Дай-ка его историю…

Минутой позже история Данилова вернулась к лечащему врачу.

– Зипрексы с пиразидолом ему явно недостаточно. – Заведующий закатил глаза к потолку и в задумчивости пожевал губами.

– Может, для начала дозу увеличить? – предложила Безменцева.

– Давай, – «благословил» начальник. – А там посмотрим. Не люблю я врачей, а в пациентах – особенно.

– Все Девяткина забыть не можете? – усмехнулась Безменцева, открывая историю болезни Данилова сзади, там, где был вклеен лист назначений.

– Его забудешь… – буркнул Лычкин и вышел из ординаторской.

Доктор Девяткин, по признанию самого Лычкина, выпил у него всю кровь и чуть не довел до самоубийства.

Впрочем, сначала Девяткин казался всем тихим и безобидным шизофреником. Диагноз ему был выставлен довольно поздно – на шестом десятке, до этого родственники, друзья и коллеги, должно быть, считали его чудаком. Обычным чудаком, которых на Руси пруд пруди.