Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Так, известно, что доктору Хоронжицкому было 57 лет, он был капитаном польской армии. Но существуют разные сведения о его специализации (то ли ларинголог, то ли дантист) и даже имени: по одним данным, его звали Юлианом, по другим – Элиашем. Впрочем, служивший в Треблинке Ф. Сухомель вспоминал, что Хоронжицкий был крещен (Sereny G. Op. cit. P. 206), так что, возможно, речь идет о двух вариантах его имени – еврейском и христианском.]; бывший офицер чехословацкой армии Желомир (Жело) Блох, прибывший из Терезиенштадта и руководивший бригадой, работавшей в сортировочных бараках; капо «лазарета» 50-летний Зэев или Цви Курлянд; агроном Садовиц[102 - Встречаются и другие варианты написания его фамилии.

] из Варшавы; Адольф Фрейдман из Лодзи, в возрасте между 30 и 40, работавший в сортировочных бараках, а до войны, по некоторым свидетельствам, живший в Палестине и служивший в Иностранном легионе; и некоторые другие узники. Израильский исследователь Ицхак Арад предполагал, что на этом этапе оргкомитет восстания состоял из 10–15 человек[103 - Arad Y. Op. cit. P. 272.].

Почти все члены подпольного комитета, имена которых нам известны, входили в привилегированную прослойку заключенных и были своего рода лагерной элитой: врач, лечивший эсэсовцев, капо, руководители рабочих бригад. Центральной фигурой в комитете был доктор Хоронжицкий, за военную сторону операции и вообще за практическую организацию отвечал лейтенант Блох. Однако вскоре Ж. Блох и А. Фрейдман были перемещены в «верхний лагерь» (то есть в ту часть лагеря, где находились газовые камеры): в «зондеркомманде» не хватало рабочих рук для раскапывания массовых захоронений и сжигания трупов[104 - По словам Глацара, поводом для перевода стало обнаружение эсэсовцами пропажи из сортировочных бараков, за которые отвечал Блох, большой партии верхней одежды.

].

Об исключительном значении личности Ж. Блоха для солагерников писали многие мемуаристы. «В черные моменты отчаяния, когда многие люди теряли всякую надежду на восстание, он не переставал призывать нас пытаться снова и снова», – свидетельствовал Станислав (Шалом) Кон[105 - Webb C.

, Chocholaty M. Op. cit. P. 100.]. «Он был прирожденным лидером, лучшим из лучших. Вечер, когда его увели, был концом надежды для нас – надолго», – рассказывал Р. Глацар[106 - Sereny G. Op. cit. P. 210–211.].

Первоначальные планы восстания были просты. По вечерам некоторые эсэсовцы приходили в портняжную мастерскую слушать лагерный оркестр.