«Вся буржуазия говорит, что я помечен дьяволом»

Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки люди… Этот же – нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути… Нет у него ни чувств, ни желаний, ни инстинктов».

«Внушало ужас, – писал о нем П. Б. Струве, – сочетание у Ленина в одном человеке способности к действительной самокритике, в которой проявлялась суть всего его реального аскетизма, с бичеванием других людей, выражавшимся в абстрактной социальной ненависти и холодной политической жестокости».

«Наши разногласия не должны делать нас слепыми к величию усопшего. Он был колоссальной фигурой. Каких мало в мировой истории» (К. Каутский).

«Он остановил хаотический распад России, остановил деспотическим, тираническим путем» (Н. А. Бердяев).

«Его метод кажется мне нецелесообразным. Но одно несомненно: люди, подобные ему, являются хранителями и обновителями совести человечества» (А. Эйнштейн).

«Если только допустить, что мы, смертные, способны подняться к величию, я должен признать, что во всяком случае Ленин был поистине великим человеком» (Г.

Уэллс).

«Наш век войдет в историю веком Ленина и Эйнштейна» (Б. Рассел).

Н. В. Устрялов писал о Ленине сразу же после его кончины: «Перед ним, конечно, меркнут наиболее яркие персонажи Великой Французской революции. Мирабо в сравнении с ним неудачник. Робеспьер – посредственность. Он своеобразно претворил в себе и прозорливость Мирабо, и оппортунизм Дантона, и вдохновенную демагогию Марата, и холодную принципиальность Робеспьера.

Он был прежде всего великий революционер. Он не только вождь, но и воплощение русской революции. Воистину он был воплощенной стихией революции, медиумом революционного гения. В нем жила эта стихия со всеми ее качествами, увлекательными и отталкивающими, творческими и разрушительными. Как стихия, он был по ту сторону добра и зла. Его хотят судить современники; напрасно: его по плечу судить только истории».

Борис Пастернак передал свое впечатление от Ленина в следующих строках:

Он был как выпад на рапире.

Гонясь за высказанным вслед, Он гнул свое, пиджак топыря

И пяля передки штиблет. Слова могли быть о мазуте, Но корпуса его изгиб

Дышал полетом голой сути, Прорвавшей глупый слой лузги. И эта голая картавость

Отчитывалась вслух во всем, Что кровью былей начерталось: Он был их звуковым лицом. Когда он обращался к фактам, То знал, что, полоща им рот

Его голосовым экстрактом, Сквозь них история орет.