Великая. История Екатерины II

Отец ее Христиан Август, старый фельдмаршал, умер уже в 1747 году, через три года после разлуки с дочерью. Мать, которая в последние годы своей беспокойной жизни избрала местопребыванием Париж, скончалась там в печальных обстоятельствах в 1760 году.

Так Россия должна была в близком будущем заменить для Екатерины все: и родину и семейство.

Вскоре по прибытии в Москву к ней были назначены три преподавателя: Симон Тодорский, для наставления в Законе Божием (он же был прежде наставником Петра III), Василий Адодуров, для обучения русскому языку, и Лоде, для уроков танцования.

В отношении к религии Екатерина, вопреки отцу своему, который сначала противился ее переходу в православие, пришла к убеждению, что для истинного христианина исповедные различия не могут иметь большого значения. Однажды, когда, быв невестою, она тяжко занемогла и состояние ее здоровья ухудшилось, мать предлагала послать за лютеранским пастором. Узнав о том в минуту возвращения к памяти, Екатерина сказала: «К чему это? Пошлите лучше за Тодорским: я с ним переговорю охотно».

Его привели, и все присутствовавшие остались довольны его беседою.

Как усердно Екатерина занималась русским языком, вставая рано и читая русские книги еще в постели, известно по преданию и подтверждается ее записками. Через год после назначения к ней учителей, именно за обедом при праздновании дня рождения будущего ее супруга (10 февраля 1745 года), императрица выразила ей удовольствие за русские письма, которые она писала в Хотилово, где Елизавета Петровна оставалась при больном великом князе.

Государыня при этом похвалила ее за старание выучиться русскому языку. «Правду сказать, – прибавляет Екатерина, – эти письма сочинял Адодуров, но я их писала своею рукою». Елизавета Петровна говорила по-русски, просила отвечать на том же языке и хвалила хорошее ее произношение.

Из всего, что Екатерина писала по-русски, видно, что она действительно усвоила себе дух языка, знала его идиотизмы и кстати пользовалась простонародными поговорками, но ее орфография и вся грамматическая часть не говорят в пользу ее учителя.

Впрочем, не надобно, конечно, забывать, что даже родного, т. е. немецкого, языка ей не преподавали теоретически, что, следовательно, основания общей грамматики остались ей совершенно неизвестны и что при таком условии невозможно было научиться правильному употреблению трудного и по своим формам совершенно нового для нее чужеземного языка.