Амнистия

– Я сигнализировать…

Локтев не договорил, от волнения запершило в горле, он закашлялся.

– Я ничего составлять не стану, никаких бумаг. Писать доносы не обучен.

Руденко сделался грустным.

– Как знаете. Если Вы хотите променять блестящую карьеру драматурга на тюремную шконку и все прочие прелести тамошней жизни – валяйте, это Ваше право. Я только хотел помочь. Я понимаю внутренние мотивы Вашего отказа… Вы боитесь огласки, боитесь, что о нашем сотрудничестве узнают, например, товарищи, друзья.

Напрасно. Об этом будут знать только два человека: Вы и я. И все. Мои коллеги, даже мой непосредственный начальник, даже начальник МУРа, начальник ГУВД, не будут знать Вашего подлинного имени. Только псевдоним. Мы придумаем вам псевдоним.

Руденко посмотрел на подоконник. В цветочном горшке, в сухой, как пепел, земле доживал последние дни, засыхал на глазах желтоватый, сморщенный кактус. Руденко, прищурившись, долго разглядывал растение, словно оценивал его шансы на жизнь. Шансы, если кактус не полить сегодня же, равны нулю.

Кактус загибается.

– Постойте, – Руденко поднял кверху палец. – Псевдоним я уже придумал: Кактус. Есть в этом псевдониме глубокий философский смысл. Кактус, прорастая вглубь земли своим длинным корнем, стремится найти воду. А Вы стремитесь найти нужную следственным органам информацию. Символично. Как вам нравится этот псевдоним: кактус? Будете подписывать этим словом свои сообщения. Ничего псевдоним? Кактус… Пишется с большой буквы.

– Я не стану подписывать словом «Кактус» никаких сообщений, – помотал головой Локтев.

 – Я вот что сделаю: получу свой срок и отсижу его.

– Вот ты, значит, как запел, – Руденко поджал бескровные губы. – Значит, по-хорошему ты не понимаешь? Какая же ты все-таки тварь и мразь. У тебя сейчас подписка о невыезде. Добрый тебе следователь попался. Ничего, меру пресечения можно изменить. В камере ты быстро поумнеешь. Станешь проситься на допрос. Но я тебя подержу в изоляторе. Месяц, другой, третий… Ну, что ты смотришь на меня, как бабья писька?

Локтев не ответил, он наклонил голову вперед и сжал зубы.

– И разговоров у нас приятных больше не состоится, – продолжал Руденко. – Впереди только серьезные беседы. Ты ещё не понимаешь, что это такое. Но поймешь. Когда ты обосрешься, я не позволю тебе сменить штаны. А когда у тебя пойдет кровь изо рта и из ушей, я не вызову врача, чтобы её остановить. Так и сдохнешь в собственном говне и крови.