Дневник покойника

Правда, можно найти и другое объяснение. Талант великого режиссера уживался с пошлой, мелочной, корыстолюбивой натурой. В том, что Лукин режиссер великий, Дорис, имевшая счастье видеть все его спектакли, не сомневалась ни минуты.

Внизу страницы мелким неровным подчерком, будто рука Лукина дрожала, написано:

«Опять приходил этот хмырь. Мы говорили четверть часа. В его присутствии мою волю парализует. Становится страшно, нить разговора теряется, я перестаю понимать смысл сказанных слов. Только тупо гляжу на него.

И киваю головой. Я хочу сказать «нет», но не могу. Кончится это тем, что он убьет меня. Или наоборот. Я пообещал, что раздобуду деньги к следующему четвергу. Сумма немалая, но я знаю, у кого можно взять в долг».

В самом начале записей Лукин упоминал какого-то человека с тяжелыми кулаками. Лукин мог сказать «нет», но, охваченный страхом, соглашается что-то сделать. Что именно? Об этом ни слова. Записи короткие, отрывочные. Невозможно понять, о чем идет речь.

«Что ж, пора подбираться к «Евгению Онегину».

Меня отговаривают, постановка слишком сложная и затратная. И все почему-то хотят видеть в главной роли Савина. Но из него Онегин – как из дерьма конфета. О том, как решить проблему с костюмами и декорациями – надо думать. Нужно удешевить это дело насколько, насколько это вообще возможно. Или полностью перейти на язык условностей. Отказаться от декораций. Актеров одеть в современные костюмы. Тогда спектакль можно вести за границу. По Европе и в Америку». И три восклицательных знака.

Стук в дверь заставил Дорис вздрогнуть.

– Темно уже, – Грач стоял на пороге. – Надо выезжать, а то не успеем. Пойду машину заводить.

– Через минуту буду готова, – ответила Дорис.

* * *

Девяткин бежал тяжело. В груди что-то свистело. Когда прорывался табачный кашель, приходилось замедлять бег. Он никак не мог миновать пустырь, продравшись сквозь заросли молодого ольшаника и чертополоха. Подошвы ботинок скользили по мокрой траве, ветви кустов вязали ноги.

Девяткин падал, теряя ориентировку в пространстве, едва не выронил пистолет.

Человек, бежавший впереди, был проворнее и моложе своего преследователя. Кажется, он неплохо знал местность. Через пустырь он взял не напрямик, а сделал небольшой крюк, чтобы не попасть в самые дебри густой травы, – и выиграл немного времени. Когда Девяткин наконец оказался на ровном месте, он увидел на краю высокой железнодорожной насыпи человека, взбиравшегося наверх.