Григорий Распутин. Жизнь и смерть самой загадочной фигуры российской истории

Его грубый голос, голос крестьянина, также мог неожиданно приобретать строгий и пронзительный тон. Разговаривая, он слегка наклонял голову, словно исповедник, и тогда в его словах ощущалась такая же доброта, какая проявлялась в его взгляде. В подобные моменты гости графини Игнатьевой чувствовали, что находятся рядом с доброжелательным отцом, которому могут довериться без всякой задней мысли.

Но его взгляд и голос снова менялись; и тогда казалось, что в этом странном человеке горит всепожирающая чувственная ненасытность.

Его глаза пылали, голос становился возбужденным, порой резким и страстным, а порой доверительным и вкрадчивым. Его взгляды и речи становились бесстыдными, циничными, полными оскорбительных намеков. И вдруг его поведение снова менялось: в порыве поэтического восторга он начинал говорить о мистических и религиозных вещах.

Когда он говорил, некрасивые черты его лица приобретали необыкновенную жизненную силу. В какие-то моменты быстрая смена мимики и жестов приобретала театральность. Тогда он размахивал своими крестьянскими руками с грубыми мозолистыми ладонями и, несмотря на это, хорошо вылепленными.

Очень скоро множество женщин из разных слоев общества, от представительниц высшего света до служанок и крестьянок, увидели в Распутине высшее божественное существо. Скоро мужчины всех сословий и профессий собрались вокруг чудотворца: министры, чиновники, финансисты. Среди них Григорий Ефимович был не просто почитаем, а пользовался безграничным восхищением, почти поклонением.

В тот день, когда социальный статус Распутина повысился, изменился и его внешний вид. Тогда он стал одеваться в дорогие рубахи, которые для него шили и вышивали придворные дамы и дамы из высшего общества. Его крестьянский ремень сменился шелковым шнурком с небесно-голубыми кистями. Он стал носить полосатые брюки из английской ткани или черного бархата и сапоги из мягкой кожи. Наконец, зимой он одевался в дорогую меховую шубу, бобровую шапку и валенки.

Но, несмотря на богатые одежды, к которым его приучат почитательницы, он нисколько не изменил своих беспечных и бесстыжих привычек.

Он так и остался мужиком с нечесаными бородой и волосами, с грязными руками и сохранил грубый крестьянский язык.

Черты лица, при первом его появлении в Санкт-Петербурге показавшиеся грубыми и вульгарными, теперь представлялись его почитательницам просветленными. Они нервно поджидали его появления, над ними тяготело тяжелое ощущение, нечто вроде экстатической экзальтации.