Гибель Лодэтского Дьявола. Первый том

– Раз этот презренный бродяга – вольный горожанин! – громко обратился глашатай к утихавшей толпе. – То его право на последнее слово действительно. Приступай, хм… господин бродяга! Подмостки твои.

Эцыль, сняв петлю с шеи осужденного, не стал закреплять веревку и оставил ее болтаться, а Блаженный благодарно улыбнулся своим почитателям. Со связанными за спиной руками он вышел на середину эшафота и поклонился людскому морю.

– Так вот, любимый мой народ! – с чувством стал говорить нищий, изображая герцога Альдриана, но осекся под взглядом глашатая.

 – Лады, лады, не будуся…

Блаженный прошелся туда-сюда по эшафоту, делая вид, будто сам в задумчивости заложил руки за спину, остановился спиной к своим зрителям, затем резко развернулся и изрек незатейливо рифмованный стишок:

На днях я демона случайно совстречал,

Так ентот демон мне такого навещал!

Так вот, любимый мой народ,

Лодэтский Дьявол всё же к нам придет!

Блаженный подошел к палачам.

Как только Дьявол в город наш войдет —

Эцыль умрет и сын его умрет!

Нищий опять выскочил на середину эшафота и весело сказал толпе:

– Девчонку ж в красном чепчике наш Дьявол отъе…т!

Заведенная, заранее настроенная на смех толпа радостно загудела и заулыбалась. Маргарита хоть и похолодела, сперва решила, что это не может быть о ней. Но как бы не так – Блаженный смотрел на нишу со львом и за ним все горожане на площади поворачивали туда головы.

И смеялись. Несколько тысяч людей смеялись над одной ни в чем не повинной, несчастливой девушкой, – и никуда от их глаз и ртов Маргарита спрятаться не могла, не сбросив Беати и не упав сама, а с высокого «постамента» ее хорошо было видно даже последним рядам зевак у храма Возрождения. Она сделала единственное, что могла: отвернула голову, чтобы никто не видел ее лица.

– Да, да, ты! – не унимался Блаженный и снова зачитал рифмой:

Целка в красном чепчике на льве!

Поскачет скоро резво на х…!

Горожане снова зашлись в хохоте: им нравилось глумиться над очередной жертвой, которой из-за своего яркого убора стала горемычная Маргарита.

Раскатистый хохот, непристойный свист и похабные остроты из толпы отзывались болью в ушах девушки, на ее глазах от обиды наворачивались слезы.

– Я тебя с ветерком проскачу! – отчетливо услышала она.

– Лучше?е с моейным львом порезвися! – раздался другой голос.