В поисках императора

Одного из них, самого опасного из всей четверки, он запомнил на всю жизнь: высокий, светловолосый, крепкий, глаза зеленые и прищуренные. После этот бомбист часто снился Николаю, и всегда в одном и том же сне. В Ливадии, на черноморском пляже, он выходил из воды, улыбался прищуренными глазами. Они бросались друг на друга и начинали бороться, боролись долго, но всегда побеждал тот, другой, оставляя Николая лежать на темном, почти черном песке. Потом бомбист рывком поднимался, бросался в море и исчезал маленькой плывущей точкой вдали.

На этом месте сон всегда обрывался. Кто он был? Революционер? Николай знал лишь то, что его противник с зелеными кошачьими глазами – это борец, и борец посильнее его, Николая.

Тогда в поезде отец несколько раз присылал за сыном, справлялся, почему тот убежал так стремительно, не дождавшись, пока, закончится допрос. Николай не знал, что ответить, и отец расценил его молчание и бегство как слабость и инфантильность – ужасные пороки для будущего государя.

Никто и никогда в России не мог понять, что значит быть царским сыном.

Эти двое всегда глядели друг на друга словно в зеркало: царь и наследник. Первый мог позволить себе все, а второй – ничего, даже когда речь шла о самом личном, самом сокровенном… Все контролировалось, все обсуждалось и решалось за него другими. Любой мужик, закончив работу, был свободен и мог пойти и спокойно выпить рюмочку-другую, но царевич, пока был жив его отец, не мог почувствовать себя свободным ни на минуту. Потом отец умирал, и сын, прежде самый бесправный раб во всей империи, в один день становился самым могущественным господином и самым свободным человеком. Это фантастическое превращение повторялось из века в век и делало для России недостижимым заветный скипетр свободы. В гнезде, устроенном таким образом, могла вылупиться только власть, подобная уже существующей, с умелым от многократного повторения усердием свобода убивалась сразу же при рождении. Та к шла Россия через века, минуя ловушки опасных иллюзий демократии. Но иллюзией было и то, что царь – свободен, правда, об этом узнавал лишь царевич, и только тогда, когда перед ним, унаследовавшим престол, склонялся весь двор, чтобы поприветствовать Его Императорское Величество. Вместо указов, которые в его мечтах так разительно отличались от отцовских, были такими смелыми, неся народу долгожданную свободу, вместо таких указов после первых же недель правления из-под пера молодого царя выходило нечто мало отличимое от родительского.