Сталь

– Зачем?

– Там ответы, может там найдем кого, кто скажет, а не хочешь – как хочешь, насильно не поташшу, не бойся. Ну как?

– Что как?

– Пойдешь?

– Надолго это?

– День-два обернемся, скорей не выйдет.

Николай сел, уставился себе под ноги. Время, времечко… Даже если он сейчас, сию минуту бросится со всех ног в ту деревню, что в двенадцати верстах выше по течению, даже если завтра по утру выберется из нее чем-нибудь, хоть по воде, хоть посуху, чтоб через сутки, не раньше, оказаться в большом китайском городе, название которого выскочило у него из головы, то и тогда, при самом благоприятном стечении обстоятельств, к послезавтрему не попасть ему в Москву, разве только к вечеру, а значит, как ни поверни, он опоздал, и оправдываться придется все равно.

Да и работа эта… Эх, работа…

Нужна.

Хоть и платят копейки в гостиннице этой арабской, в которой застрял, согласившись на время, оставшись на годы, в которой работаешь, не покладая рук, вертишься, будто волчок, как проклятый, то встречая гостей, то починяя погубленное гостями имущество, а то и убирая номера! Чего только не приходилось делать ему, вечному дежурному, было даже роды принимал, а что ему оставалось? Случилось вечером, после ужина, когда не спал еще поток машин и потому, вызванная им «скорая» ехала, спотыкаясь, завывая, около часа.

Так случилось.

Муж стоял, растопырив руки, произнося вязкие, незнакомые слова, роженица – тоненькая, чернявая, почти подросток, вовсе не говорившая по-русски, кричала, как резаная, надо было что-то делать, хоть что-нибудь, все равно что, лишь бы помочь, и если не помочь, то хоть успокоить, угомонить, да как тут угомонишь?.

. Слава тебе, господи, догадался принести теплой воды и полотенце, а то принял бы парня голыми руками, и завернуть было бы не во что.

Парень родился, мальчик. Он кричал, надсаживаясь, сгребая воздух красными руками, требуя чего-то, требуя неотступно.

«Дай, дай, – прошептала мать единственное русское слово, которое успела узнать, – дай». Он отдал, мальчик потянулся, взял грудь, в эту минуту отец новорожденного, который во время родов стоял столбом, вытолкнул Николая из номера, не сказав даже спасибо, не сказавши ни слова, однако Николай не сердился, даже не думал, вспоминая всю эту кутерьму и запах крови, и растерзанный вид новоиспеченной матери, и странную тяжесть младенца.