Постовой

Уголовный розыск и следствие были готовы принять меня в свои ряды, но чуть попозже, года через три, когда мой законченный первый курс юридического института превратится хотя бы в третий-четвертый. Я смотрел в преисполненные надеждой серые глаза милицейского кадровика и размышлял. Опять ступить в ту же реку, с очень топким и невидимым дном, когда ты не знаешь, что ждет тебя даже за ближайшим углом? Крутиться как белка в колесе? Идти по узкой и извилистой дорожке, на которой каждый последующий шаг может стать фатальным, или вернуться слесарем на завод? Пойти водителем на автобазу? Влиться в зарождающийся бизнес? Перед моими глазами встали мои знакомые – мелкие оптовики, потерявшие к сорока годам здоровье, а то и жизнь в лихолетье 90-х.

Я вспомнил толпу работников обанкроченного завода, через несколько лет перекрывавших Транссиб напротив дома родителей, тысячи мелких торговцев, в два часа ночи начинавших торговлю в металлических контейнерах на «барахолке», в любую погоду, в любом состоянии. Это сейчас они технологи на военных заводах и младшие научные сотрудники НИИ, а через несколько лет начнется… Во всяком случае, я знаю, что я буду делать в это страшное время. Я поднял глаза на собеседницу и кивнул. Ее, ставшие на мгновение вертикальными, как у змеи, зрачки полыхнули мефистофельским огнем, она протянула мне пергамент и хрипло каркнула:

– Подписывай заявление!

– Кровью? – пискнул я.

Мне молча кинули дешевую авторучку. Но особой разницы не было. Подписав бумагу, я уже вступил в армию тьмы.

Глава четвертая. Добрые соседи – верные друзья

Апрель одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

С упорством муравья я пер большой брезентовый мешок с полученным на складах хозяйственного управления областного УВД обмундированием, на свой девятый этаж. Преодолев семь этажей, я, уставившись взглядом в прижатый к груди уже ненавистный мешок, успел сделать всего пару шагов по ступенькам, когда моя ноша уперлась во что-то твердое.

– Хулиган! – раздался над ухом лишенный приятности голос.

Я вытянул шею вправо и выглянул из-за зеленого матерчатого куля. На третьей ступеньке, уперев пухлые руки в бока, стояла незнакомая мне пенсионерка, в упор рассматривая меня через стекла очков в тяжелой роговой оправе.

– Никакого уважения к пожилым людям. Прется и никого не видит в упор, хам! Родители твои со стыда бы сгорели, если бы видели…

– Вы знаете моих родителей? – я не врубался в ситуацию и поэтому откровенно тупил.