Ильин Роман. Автобиография

Ну и у меня тоже был трехколесный, дорогой, о чем мне не забывали напоминать. А когда он сломался, – что логично при использовании техники, – упрекать, пока не забыли. И то ничего, – сейчас, если напомнить, будет то-же самое.

На мотоцикле дед, будучи еще в силах, несколько раз возил нас вдвоем на дачу. Кто-то в коляске, кто-то сзади. В гараже, находящемся прямо сейчас через дорогу – и, естественно, никакого отношения ни к «семье», ни к мотоциклу уже не имеющем, – тогда солилась капуста, выдаваемая строго определенным числом банок в год, были инструменты, электрический точильный круг.

Велосипед «Десна» тоже ждал, когда подрасту. Но когда пишло его время был почти сразу кому-то отдан. Было темно, пахло сыростью и было ощущение, что меня сильно ценят, когда разрешают потрогать мотоцикл, постоять около гаража, или дарят спицу.

Последнее, что тогда дед сделал на даче – посадил кусты черники. Черные ягоды, и больше. Насколько я помню, на дачу он бльше не ездил.

Все разошлись вместе с советским союзом.

Отец куда-то уехал, – говорили, – в Беларусь, и до сроку слышно его не было. Бабка с дедом переехали четырьмя остановками глубже в криволучье, а мать и я еще дальше, – в однокомнатную квартиру. Позже, дождавшись, когда умрет ее отец – что тоже пришлось к сроку – и получив наследство, сразу купила двухкомнатнуюквартиру № 113. Зато близко к школе.

О переезде только помню, что, переехав, долго говорил «хочу домой», и произошло некое психологическое разделение на непринимаемое действительное, – непринимаемые, непонятые изменения и действительность недавнюю, в которой осталось сознание.

В известность о происходящем, его причинах никто ставить не стал.

Хотя я и принимал участие в выборе будущего места жизни, и хороший вариант в самом центре города, – напротив стадиона «Арсенал», – был не использован. Но как красноречиво вздыхалось матери, смотревшей на новостройки во все том же криволучье, – но ближе к первоначальному дому 130.

Глава вторая

Глава вторая для многих началась лихими воровством девя ностых, для меня же унизитительным взрослением в одиночестве, и периодом подстроееных людьми, – знакомыми и нет, – событиями, не законченным до сих пор.

Квартира, в которую переехал остаток семьи, была сорок девятая – что странно, но не странно то, что окном своим выходила на одиннадцатую медсанчасть, к которой мать попыталась привязать меня на всю жизнь.