Записки лжесвидетеля

 – Как же мне, бедному, быть, чтоб не прослыть антисемитом? Ежели иметь евреев в друзьях нельзя, то что же – записать их во враги?

– У всех антисемитов друзья – евреи! – захлебывается Леха. – Это очччень точный признак! Очччень точный!

Я хохочу, Леха восклицает, пуская слюну и захлебываясь словами, совершенно явно сам не понимая, что за дичь несет. Оба раскрасневшиеся и очень довольные, каждый по-своему, совершенно забыли, что сидим в тюремной камере. Если б увидел нас кто «со свободки», точно решил бы, что сошли с ума.

Но сюда не пускают даже «вольняшек» – вольнонаемных из обслуги. Вместо этого раздается шуршание у двери – и, заглянув через глазок в камеру, мордатый прапорщик по прозвищу «Корова» сипит из-за двери, что здесь «не кино» и чтобы мы замолчали. Нам сейчас на него вполне наплевать, но смеяться больше не хочется, и Леха тоже, вроде бы, приходит в себя.

– Послушай, что за чертовщина! При чем здесь евреи? Мы же говорили, помнится, о чем-то другом. Вот только о чем? Об НТС? Нет. Или о хохлах? Тоже нет.

А, вспомнил! О твоем любезном Александре Ивановиче. Как он заложил нас обоих.

– А я тебе говорю, что этого не может быть!

– Это почему же?

– Почему, почему… – напряженно соображает Леха, что сказать. – А потому, что я уже давно пытаюсь тебе объяснить, а ты меня перебиваешь.

– Я? Тебя? Перебиваю? Ну, ты даешь!

– Да, перебиваешь. Вот и сейчас.

– Так говори, пожалуйста!

– Да хотя бы потому, что Шевченко – баптист, а все баптисты исключительно надежные люди. Это известно.

– Почему это они такие уж надежные?

– Потому что у них по вере запрещено врать. Не то, что некоторым.

– Брось. По вере запрещено всем. Или почти всем. Я не спорю, у нас настоящие баптисты – фанатики. Такие, пожалуй, и впрямь надежны. Но, как и все фанатики…

– Никакие они не фанатики!

– Все фанатики думают только о своих. Остальные для них – ничто.

– Неправда. Нет ни одного случая, чтобы баптисты стучали. Поэтому и провалов у них почти нет.

– Но ведь все-таки бывают, не так ли? И потом – баптисты тоже разные.

Вон президент Картер! Он же баптист. Что ж ты думаешь, президент супердержавы так прямо никогда никому ни словом не соврал? Как-то, знаешь, не верится.

– При чем здесь Картер? – уже Леха ловит меня на пустословии.

– А-а!! Вспомнил! – машу я в досаде рукой. – Мы же вообще говорили совсем о другом. Ты же хотел рассказать о своем деде.

Дед Лехин был комиссаром. Должно быть, из мещан. Но ведь и Пушкин называл себя мещанином.