Аргентина. Крабат

А чтобы Марек не расстраивался, работодатель пояснил, что «пиджин инглиш» – отнюдь не язык Шекспира, адаптированный для пингвинов. Название идет от устарелого «Beijin» – «Пекин». Если уж для столицы годится, то и для всей Поднебесной – в самый раз.

Доктор Эшке лихо перевел название («Реванш Капитана Астероида», ого!), подивился чудищам на обложке и без всякого удовольствия скользнул взглядом по первой странице, попытавшись продраться через строй малознакомых слов.

«Mighty… Могучий… могучие двигатели… giant… гигантского… titanic… Титанового? Титанического? Титанового планетобуса… rattled… грохотали в… black thick vacuum… в черном густом вакууме…»

Где грохотали?![26 - Как и в предыдущей книге, двигатели грохочут в вакууме в честь великого Джорджа Лукаса, создателя «Звездных войн».

]

– И что? Фройляйн, но это же, извиняюсь… э-э-э… чтиво! Так называемая фан-та-сти-ка! Мы же с вами культурные люди!

Вероника Краузе («Фирма Краузе – иголки для швейных машинок!») взглянула виновато:

– Ох, простите, доктор! Но вы только что с таким старанием пересказали журнальную статью, которую я читала еще в школе.

Да-да, про «Liber Chronicarum» Хартмана Шеделя и серебристый небесный ковчег Генриха Птицелова. Кстати, журнал был юмористический.

Почтенный доктор сглотнул… Приосанился.

– Ничего удивительного, фройляйн. В годы Империи при полном отсутствии свободы слова правду приходилось говорить с улыбкой. Эзопов язык! Да-да!.. Статью в «Кривом зеркале», которую вы имели в виду, написал не какой-то щелкоперишка, а известный…

Ее ладонь опустилась на книжную обложку.

Остро блеснул синий камень.

– Знаю, доктор. История с Генрихом Птицеловом и в самом деле забавна, хотя гостей с других планет там конечно же не было. Но я хочу показать вам кое-что свежее.

Филолог-германист обиженно засопел:

– Простите, это? Эту… м-макулатуру?

– Прощаю! – взглянула без улыбки, убрала ладонь. – А теперь слушайте!..

* * *

– Напрасно курите, Вероника! – заметил Марек Шадов, покосившись на серебряную сигаретницу, только что извлеченную из недр серой сумки.

 – Исхожу из собственного опыта. Мы с братом начали курить в шесть, бросили в восемь.

– В восемь часов? – улыбнулась она, щелкая зажигалкой. – Утра или вечера?

…В 1918-м, когда начали считать последние пфенниги.

– Конечно же вечера!

«Фройляйн» куда-то сгинула, исчез и кашель вместе с «да-да». Филолог-германист даже слегка помолодел.