Аргентина. Крабат

Танго!

В этой жизни

танцуем танго,

После смерти

танцуем танго,

Жизнь со смертью

танцуют танго,

Все танцуют,

Господь и дьявол…

Женщина резко выдохнула, прерывая прилипчивую мелодию. За дело! Чистый лист, самопишущее перо паркер, глоток воды.

«Привет, Герда! Привет, маленькая!..»

Дочери она писала два раза в неделю, стараясь четко выдерживать график. Понедельник и четверг, если же не получалось, то вторник и пятница. И письма были одинаковы, как она ни старалась. Сначала, что скучает, потом – подробный разбор того, о чем сообщала дочь, ответы на вопросы, советы – как можно мягче, ненавязчивей.

В конце письма, как и положено: «Люблю! Целую! Скоро увидимся!» Вместо подписи – маленькая корона о трех зубцах, словно на гаванских сигарах.

– Разве так можно писать ребенку? – сказал ей как-то муж. – Ты же не оружие продаешь.

Она не обиделась – удивилась. А как иначе? Ребенок – ничуть не глупее взрослого, пусть и мыслит совсем по-другому. С ним надо говорить серьезно, не сюсюкать.

Иначе почувствует, что он (она! Гертруда!) для родителей не человек, а забавная игрушка. Слишком сухо? Но она же пишет «Люблю!»

«Сейчас я снова в Париже. Не завидуй, маленькая, здесь очень шумно и не слишком уютно…»

Несколько раз она порывалась забрать дочь из их маленькой берлинской квартиры. Но понимала – некуда. Гостиничный номер, даже «люкс» с бордовыми шторами на окнах, не заменит дом. Пусть все идет как идет, жаль только, что дом этот – бумажный, словно фонарик на китайском весеннем празднике Чуньцзе.

Уютный, светящийся теплым живым огнем, но такой хрупкий…

«…Не верь газетам и не пугайся. Войны не будет, никто ее не хочет, все кончится тем, что крикуны охрипнут и вернутся к своим делам. Но будь осмотрительна. В пансионе не говори лишнего, твои подруги еще маленькие, они тебя не поймут или поймут неправильно. Хочешь поговорить о политике – говори с Каем. И не жалуйся, что он не разбирается в мировой финансовой системе. Я в ней тоже не разбираюсь.

Такие мы с Каем отсталые…»

Родительский дом она оставила очень давно. Забыла. Заставила себя не вспоминать. Потом, привыкнув и повзрослев, научилась чувствовать себя камешком, маленьким, но твердым. Упрямым алмазом под чугунным молотком. Январским льдом на крещенские морозы.

Не разобьюсь! Не сломаюсь! Выживу!

А потом она посмотрела в глаза… А потом он посмотрел ей в глаза…

Нет, она не полюбила. Любить можно детей, но не мужчин.