Аргентина. Лонжа

Двести хороших картин, причем таких, что еще не выставлялись! В Париже мы собрали чуть более семидесяти, еще два десятка будут готовы к открытию. Сегодня утром я, кстати, договорилась по поводу тех рисунков… Остальное предстоит найти нам. Есть адреса, есть заявки, кое-кто прислал репродукции…

– Но ведь нам нужно не просто хорошие работы, – негромко проговорил усач.

– Да! – подхватил черноволосый. – Нам требуются, извиняюсь, дегенераты. А как их отличить? Медицинскую справку требовать?

Вопрос – в самую точку.

Его Мод и задала шефу.

*?*?*

– Именно для этого и нужны вы, мадемуазель Шапталь, именно вы. И не удивляйтесь. Прежде чем к вам обратиться, я постарался узнать о вас побольше. Вы не просто талантливая художница, вы – ученица гения. Я видел ваши картины. В живописи не слишком разбираюсь, но мне они понравились. Однако новых вы не пишете. Можете объяснить почему?

– Мой учитель – один из последних художников старого Салона. Сейчас это уже почти ругательство.

Хвалят всех, от импрессионистов до нынешних, кому еще кличку не подобрали. А старый Салон – сборище скучных ретроградов и душителей всего прогрессивного.

– А на самом деле?

– Рисунок, цвет, композиция… Старый Салон – он и есть живопись. Остальное называйте как хотите, но – не этим словом.

– Тогда все просто, мадемуазель Шапталь. Рисунок, цвет, композиция – вот что нам требуется. Вам следует искать такие работы, пусть от содержания вас будет тошнить.

Нам нужен профессионально сделанный кошмар!..

– …А я смогу определить и то, и другое. Спасибо за доверие!

– Вы, конечно, можете спросить, зачем это вообще нужно? Отвечаю. Мы заработаем денег, но не это главное. Наша выставка нужна Франции, как ни высокопарно это звучит.

– Нужна Франции? Значит… Политика?

– Занимайтесь живописью, мадемуазель Шапталь. Политикой займусь я.

Глава 2

В пути

«Зеленая Минна». – Мсье Ростислав. – Плетцензее.

 – Усач и его гитара. – Приказано выжить. – Крылья мельниц. – «Кацет»

1

Вначале обмануло небо. Ни клочка синевы, одно только серое – тяжелые мрачные утюги-тучи. Холодный ветер лез за ворот рубахи, под подошвами хлюпали лужи. Дождь, зарядивший ночью, почти перестал, уже не лило, моросило.

…И все-таки небо! Настоящее, во всю ширь, не жалкий клочок, перечеркнутый решетками. А тюремный забор можно просто вырезать – и бросить под ноги.