Флорентийская чародейка

Их внезапно возникшую обоюдную симпатию скрепил томик сонетов Петрарки, который Учелло приметил на каменной столешнице низкого столика у локтя Хоуксбенка.

– О, блистательный Петрарка! Вот уж кто и вправду истинный маг и волшебник! – воскликнул он и, приняв позу заправского оратора-римлянина, начал декламировать на итальянском:

Benedetto sia ’l giorno, et ’l mese, et l’anno,

et la stagione, e ’l tempo, et l’ora, e ’l punto,

e ’l bel paese, e ’l loco ov’io fui giunto

da’duo begli occhi che legato m’’nno…’ [9 - “Благословен день, месяц, лето, час /И миг, когда мой взор те очи встретил! /Благословен тот край и дол тот светел, Где пленником я стал прекрасных глаз!”]

И Хоуксбенк тут же продолжил, уже на английском:

Благословенна боль, что в первый раз

Я ощутил, когда и не приметил,

Как глубоко пронзен стрелой, что метил

Мне в сердце Бог, тайком разящий нас! [10 - Петрарка Ф.

Сонет LXI. Перевод Вяч. Иванова.]

– Человек, любящий Петрарку, как я, непременно должен стать моим господином! – воскликнул Учелло.

– Человек, чувствующий как я, непременно должен выпить со мной! – ответствовал шотландец. – Ты подобрал ключ к моему сердцу, и я желаю поделиться с тобою своей тайной. Только помни – никому ни слова! Следуй за мной!

В своей каюте, за одной из сдвигающихся панелей, лорд Хоуксбенк хранил шкатулку с любимой коллекцией диковинных предметов искусства.

Это было собрание небольших по размеру вещиц, без которых, как выразился бравый шотландец, человек, постоянно находящийся в дороге, может утратить чувство пространства и времени, поскольку от множества необычных и новых впечатлений расшатывается душевное здоровье.

– Это вещи не мои, – признался он своему новому приятелю-флорентийцу, – но они помогают мне не забыть, кто я есть.

Какое-то время я держу их при себе, а потом даю им уйти.

Сначала он достал из ящика горсть драгоценных камней поразительной чистоты и размера, затем золотой слиток, который позволил бы любому прожить в роскоши до конца своих дней. “Это всё пустяки”, – пробормотал он и небрежно отодвинул в сторону то и другое, после чего принялся доставать свои, как он их назвал, “настоящие сокровища”.