Сибирь-медвежья сторонка

Это только прозвание такое было – «думный дьяк», якобы он за думными боярами всё записывать должон. Когда-то так и было, но его природная смётка и хорошая грамота вывели Захара Ивановича из разряда простых приказных. Его приблизил к себе сам Тишайший, и только за ним да его собеседниками записывать Захар таперича был должон. Он и записывал, благо Бог наградил его борзой и баской[1 - Красивый. (Здесь и далее примеч. авт.)] скорописью.

«Э-хе-хе, Тишайший… Ага, знаю я, почему ты, батюшка, Тишайший.

Не потому, что тихо беседу ведёшь, а потому, что дела государственные втихомолку решаешь, иначе был бы Тихоня». С этими мыслями полез Захар Иванович в боковой карман сюртука и достал из него золотые часы-луковицу – подарок боярина Голицына, который привёз их ему из неметчины. По тем временам такие часы были большой редкостью у москвичей. Стрелки показывали восемь часов с четвертью – следовало поспешать, и думный дьяк зашагал ходко в сторону Московского Кремля. На подходе к Кремлю он отметил, что торговцы уже заняли почти всю Красную площадь своими столами, ящиками и прочей торговой справой. Он подумал про себя: «Эх, бесовское племя, доберусь я до вас, всю площадь загадили, перед иноземцами стыдоба». Потом Захар Иванович усмехнулся в усы и молвил тихо: «Да многие уж добирались, иных даже и нетути, а эти знай себе торжище ведут». С этими мыслями Захар Иванович подошёл к царской палате, рядом с которой у него была маленькая светёлка. Здесь он отдыхал между царскими приёмами да переодевался. Вот и сейчас, тряхнув плечами, он быстренько скинул с себя шубу, а затем и шапку. Новомодный сюртук тоже повис на вешале посередь другой лапотины. Разоблачившись до исподнего, дьяк надел на себя чёрную рясу, скуфейку[2 - Повседневный головной убор православного духовенства и монахов.] красного бархата и туго подпоясался. Всё, он был готов нести царскую службу. Переведя дух и приосанившись, Захар Иванович вышел из светёлки – и прямиком к дверям царской палаты, сквозь толпу просителей. Не любил он этих просителей, вместе с их заискивающими глазами. Добиваясь всего в жизни сам, он прекрасно знал, что все эти умоляющие его люди – обычные бездельники или люди, алкающие получить то, что им по чину не положено. Они раздражали дьяка, и он их не жаловал. Вдруг ниоткуда пришла мысль: «А ведь это князь Голицын мне часами мзду всучил – что-то попросит взамен».