Селена, которую мама привела в секту

 – Просто сиди здесь, как он сказал. Скоро мы уедем.

Довольная тем, что я успокоилась, мама улыбнулась, приложила палец к губам и вышла так же тихо, как и вошла.

Иногда мы останавливались у бабушки Глэдис, которая вечно лежала на своей софе. Я не могла оценить бабушкиной веселости в Рождество, ее любви к джазу и того, что Майлз Дэвис нравился ей больше Бинга Кросби. Только став старше, я начала ее понимать. Она по-девичьи любила танцевать и, считая, что ступни – это самое красивое, что есть в ее теле, вечно украшала пальцы ног кольцами.

Когда я была маленькой, то видела только унылую Глэдис, с головой, замотанной широким шарфом, в потрепанной одежде, с огромной плоской сумкой, которая свисала с ее плеча, как у старухи. Я много дней провела в ее квартире – настоящем царстве бледности и скуки. На журнальном столике и на обеденном столе стояли пластиковые искусственные цветы. Они должны были служить для украшения, но лишь подчеркивали ощущение безжизненности. Помню, как она часами сидела в кресле-качалке и чему-то хмурилась.

Чтобы я ей не мешала, она выдавала мне маленький пакетик леденцов. Бабушка ненавидела готовить, поэтому мы чаще всего питались в кафетериях.

Стоило бабушке увидеть на маме голубые джинсы, как она разражалась слезливыми тирадами.

– В чем я нагрешила? – стонала она. – Господь, смилуйся надо мной! Ты же добрая католичка, Тереза! Я не так тебя воспитывала! Ты должна общаться со своими – с креолами!

Мама закатывала глаза, а я начинала смеяться. Страдания бабушки были настолько преувеличенными, что становились смешными.

– Этот ребенок одержим дьяволом, Тереза! – возмущалась бабушка, увидев, что я смеюсь над ее словами.

– Она всего лишь ребенок, мама, – отмахивалась мама.

Я начинала плясать вокруг бабушки, корчить рожи и дразнить ее. Мне хотелось, чтобы она вышла из себя. А мама тем временем валялась на диване.

– Видишь? – спрашивала бабушка. – Видишь, что она творит? Этой маленькой дряни следует преподать урок! Отшлепай ее как следует!

Когда бабушка пыталась схватить меня, я уворачивалась, слишком быстро, чтобы она могла меня поймать.

Она бросалась вперед, но потом разводила руками и разражалась мелодраматическими слезами.

Ее отчаяние веселило меня. Бабушка раздражалась из-за сущих мелочей – ее злили мои непокорные косички, перетянутые на концах разноцветными резинками. По ночам я просыпалась оттого, что она расплетала их и молилась святым о спасении моей души, а потом отправлялась спать.