Перстень Лёвеншёльдов

Упорно желая найти ее, подгоняемый волей судьбы, он отправился на поиски фру Густавы Синклер.

Ему пришлось отворить множество дверей, прежде чем он нашел ее. У огромного заводчика терпение было коротким, а желание выслушивать женские причитания да сетования и того меньше. Ему надоело видеть, как жена льет слезы о судьбе, уготовленной сокровищам ее дома. Как она может оплакивать постельное белье, подушки и перины, когда то, что дороже всего, – его красавица-дочь – погибло навеки! И он, в дикой ярости сжав кулаки, погнал жену по всем комнатам в кухню, а оттуда в чулан.

Бежать дальше было некуда, и он удовлетворился тем, что увидел, как она, вся сжавшись, сидит на корточках в этой клети за лестницей, ожидая жестоких побоев, а быть может, и смерти. Он оставил ее там, но дверь запер; ключ же сунул себе в карман. Пусть сидит, пока не кончится аукцион. С голоду она там не умрет, а уши его отдохнут от ее сетований.

Она еще сидела взаперти в собственной кладовой, когда Йёста, проходя по коридору между кухней и залом, увидел в маленьком оконце почти под самым потолком лицо фру Густавы.

Взобравшись на лесенку, она выглядывала из своей темницы.

– Что вы там делаете, тетушка Густава? – спросил Йёста.

– Он запер меня, – прошептала она.

– Кто вас запер? Господин заводчик?

– Да, я думала, он убьет меня. Послушай-ка, Йёста, возьми ключ от зала, пройди через кухню и отвори дверь чулана, чтобы я могла выйти отсюда. Тот ключ подходит к двери кладовой.

Йёста послушался, и через несколько минут маленькая женщина уже стояла в кухне, где, кроме них, не было ни души.

– Вы бы, тетушка, велели одной из служанок отпереть вам дверь ключом от зала, – упрекнул хозяйку Йёста.

– Неужто ты думаешь, я стану учить их подобным уловкам?! Тогда никакую снедь из этой кладовки в покое не оставят! Да и вообще, я пока что прибрала там, на верхних полках. Право, давно пора было это сделать! Не понимаю, как я могла допустить, чтобы там набралось столько сора!

– Ведь у вас, тетушка, столько разных дел, – как бы оправдывая ее, сказал Йёста.

– Да, что правда, то правда. Если я не вмешаюсь, ни один ткацкий стан, ни одна прялка не будут работать как следует. А если…

Она внезапно смолкла и отерла в уголке глаза слезу.

– Боже, помоги мне! Что ж такое я болтаю, – вздохнула фру Густава. – Мне, видно, в этом доме больше не за чем приглядывать. Ведь муж распродает все, что у нас есть.

– Да, это просто беда! – сказал Йёста.