Добудь Победу, солдат!

Особенно серые. Это хорошо, что Ирма подала на развод в самом начале войны, и хорошо, что мы не успели привыкнуть к тому, что мы муж и жена. И ее можно понять – ты ушел в армию в тридцать девятом, потом началась война, финская война не в счет – ты не писал ей, что ты в Финляндии, и неизвестно было, сколько это продлится. Это неизвестно и сейчас, но война будет долгой, и она сделала все правильно. Все-таки хорошо быть одному. Может быть, в этом есть и минусы, но я их не знаю, пока одни только плюсы. Плюс уже в том, что нет минусов.

Да, хорошо, когда некому тебя ждать. Ты замечательно, здраво рассуждаешь. Теперь подумай, как отправить эту радистку в тыл. Иначе дисциплина в группе разладится, ты видел, как у Чердынского загорелись глаза, когда речь зашла о ней. Да, удивительные у нее глаза. Опять ты о своем. Странно, почему именно сейчас ты перестал ощущать чувство обиды, которое не покидало тебя с самого начала войны. С самого начала развода, поправил он себя, и теперь он закончился, и хватит уже об этом.

Арбенов остановился перед дверью, именно перед дверью, потому что утром вход в землянку штаба был завешен плащ-палаткой, а теперь тут красовалась самая настоящая дверь. Филенчатая, крытая лаком, с блестящей никелированной ручкой. Ну, дела! Штаб был полон людей, тут были все комбаты и политруки, переговаривались вполголоса. Камал подошел к Студеникину и протянул немецкие документы и свой рапорт, но тот не просматривая, сунул их в свой потрепанный портфель без ручки и, сощурившись в улыбке, спросил шепотом:

– Ты дверь видел? То-то! Саперы нашли в школе, в подвале.

Хорошо, что пришел.

– Надо обсудить кое-что. Есть соображения по поводу этого чертова клина.

– Потом, – сказал Студеникин, – говорят, какой-то приказ пришел из штаба фронта. А, может, еще свыше!

Полковник Горохов, о чем-то говоривший с комиссаром Липкиндом, встал, и наступила тишина. Он потер рукой небритое лицо с крупными чертами, оглядел всех усталым взглядом и начал говорить:

– Товарищи офицеры и политработники! Все вы знаете, что положение очень тяжелое, подкрепления давно нет и, когда дадут, неизвестно.

Убыль не восполняется и оборона нашего участка сильно поредела. Солдат стоит насмерть, но и от нас, командиров, сейчас зависит многое, если не все. Потому что, если кто-то из командиров дрогнет хоть на секунду… – он замолчал и взял в руки карту Сталинграда, такая была только в штабе, у других офицеров были карты боевого участка.