Дмитрий Донской

И копья наши к востоку повернуты! Ступай, свей. За оружье те заплатят. Ежели в этом году еще наберешь на караван, привози – купим. Ежели худое наберешь, назад повезешь. Иди!

Швед ушел.

Тютчев:

– Разреши, государь, сказать: к своим сынам я ляха Горислава приставил. Нонче выгоню.

– Прежде сам о том размысли. Великому князю надобен воинский ум. А Русь никогда книжной премудрости не гнушалась.

– То монастыри пусть мудрствуют. Нам не то надо. Ляха сгоню. Самому приторен, да худей других быть опасался: скажут, серы, мол, Тютчевы.

Внуки, придет время, научатся, а сынам иное надо.

– Ты, мнится, сам-то из угорских бояр?

– Дед. А я – московский.

– Так ты ляха, ежели он негож, смени. А детей своих учи: это, что ж, смердами нам быть, что ль? Об том, что ты боярин, забывать не смей!

И отошел к Радонежскому.

– Что-то, отче Сергие, Тверской князь сызнова замышляет? Никак, ни мечом, ни огнем, ни словом не изгоню из него ропота.

– То сведаю. Его духовника покличу: наш, троицкий, при нем.

Да и Федору-епископу внушу, чтоб разномыслию не потакал.

– Тож в Рязани; не чрезмерно ли рязанские бояре своего Ольга чтут? Надо б, чтоб о Боге побольше думали.

– Рязанцы, которые посильней, у рязанского епископа Василья на примете; ныне многие из них ручней стали. Я Василью Рязанскому вчерась нового келейника благословил. Нонче поутру, видно, поехал, а с ним – письмо.

– За молитвы твои, отче Сергие, низкий от меня поклон. Я скажу дьяку Нестеру, чтобы грамоту те сготовил.

Когда уходить будешь, возьми: жалую твою Троицкую обитель ловчими промыслами, дозволяю вам ловить на реке Воре выдру, бобра, иного всякого зверя. То за молитвы твои, доколе в походе буду.

– Вечные о тебе молитвенники, Дмитрий Иванович!

Подошел Боброк, Дмитрий спросил:

– Что ты, Дмитрий Михайлович, о татарах сведал? Сулился сказать.

– Не нонче сведал, давно. О строе их в битве сведущих людей расспрашивал, сам размышлял. Како идут в бой, чем побеждают.

Сергий вглядывался в них, знал: Дмитрий не любит книжников.

Воин – он в битвах прям и не хитер и о Боге-то думает мало; хозяин – он жалеет время на книги и на молитвы и книгочеев гнушается. А Боброк над книгами ночи просиживает, а то на звезды глядит да песни бормочет. Тем Боброк Дмитрию не люб. Но никого нет равного Боброку по воинскому разуму, и Дмитрию без него не управиться. И Боброк живет, будто и не знает, что злая змея порой заползает к Дмитрию. И та змея – зависть.