Мифогенная любовь каст

Видать, она ему еще гимназисточкой приглянулась, когда бросила свой «снежок» и он рассыпался по воротнику его шинели.

– Я-то знаю, как Синюю брать, – усмехнулся Поручик. – Научен. Только рано еще. Ее зимой брать надо: она от морозов ликует, а ее берут в ликовании. А пока чего – нужно ее, как говорят, «по ранцу хлопнуть».

Цокотуха отвратительно засмеялась и пошутила:

– Да уж, посыпем мы ей соль на ранец.

С этими словами она схватила со стола солонку и взвилась вверх, одним прыжком выскочив из дупла.

Поручик и парторг последовали за ней.

Трое были заброшены в глушь,

Паразитов коснулися лбами,

Как гниющие трупики груш,

Под зловонными спали слоями.

Но один пробудился к борьбе,

И его наставляют и учат.

Он внимает огромной судьбе –

Доблесть дерзкая будит и мучит.

Ему старший читает мораль

И таращится, смех подавляя.

Для него только сумрак – скрижаль,

Ну а Кодекс – тропинка лесная.

– Эй, сынок! Приосанься, взбодрись! –

Ему с хохотом молвит Холеный. –

Мы с тобою на свет родились,

Чтобы в тине валяться зеленой,

Но, раз прихоть врага такова,

Подними, разомкни свои зубки –

Ощетинься, слепая трава!

Ощетиньтесь, стеклянные трубки!

Эй, мамаша! Твой милый когда-то

С фонарем приходил по ночам.

А теперь ты надежда солдата –

Подмогни, госпожа. Защищай!

Небольшие по виду созданья,

Как грибы, как осенняя грязь,

Мы за Родину примем страданья –

Скрежеща, извиваясь, смеясь!

Глава 14

Брест

Когда приходит война, все вокруг стареет.

Кажется, что жизнь – это прошлое, а предметы – музейный реквизит.

Война, как и совокупление, являет собой, в сущности, «детское дело». И то и другое ставит взрослых в инфантильное положение. Как раньше говорили: дети действуют, взрослые рассказывают, старики смеются. Во время войны взрослым приходится быть детьми, а вещи становятся стариками. На долю вещей выпадает безмолвный смех и безмолвное исчезновение. И взрослый Дунаев теперь ощущал себя ребенком. Сквозь суровые тучи души «настоящего человека» проникла радость детства: парторг в душе ликовал, ужасался, восхищался, рыдал.

В нем бушевала сила. Быть может, душа Машеньки действовала в нем. Он рассказывал, а Поручик смеялся. И Дунаев ощущал, что Машеньку связывает с Холеным более тайная и глубокая связь, чем с ним, Дунаевым. Искрящиеся в смехе глаза Холеного, казалось, говорили ему: «Отлично, сынок! Дай я тебя обниму!» («…и на тебе в руки гранату, и дай я тебя обниму».