Барнаул-517

Да и у Кости рубаха изветшала, штаны в заплатах – после старшего донашивает, на внучатах все как горит, потому плата десять рублей за комнату с отдельным входом и керогазом – очень хорошая подмога семейству, заменяющая пособие. Многие бы соседи согласились пустить даже и немца военнопленного за такие деньги, сдала и старушка Киселева свою комнату, перейдя жить на другую половину к дочери и внукам, на время, пока зять воюет на фронте с этими проклятыми германцами-австрийцами, в плену развеселыми дуралеями, заполонившими ныне Барнаул и все сибирские города говорливыми вороватыми толпами.

А сама всю прошлую ночь напролет глаз не сомкнула – думала правильно ли поступила, и со всех сторон выходило одно и тоже – нет, неправильно.

Нехорошо-то как, не по-людски получилось: зять на германском фронте кровь проливает, а теща, будь она неладна, на вражьи деньги польстилась, которые на содержание военнопленных то же самое Временное правительство выплачивает по военному ведомству своевременно, в отличие от солдатских семей.

На германца в плену столько же выделяют средств, сколько на русского солдата на фронте, а сколько на офицера платят, коли им позволено частные квартиры снимать в городе и свободно по трактирам да ресторанам расхаживать, пить – гулять, песни немецкие по улицам орать среди ночи? Квартальных надзирателей не стало – совсем порядка в городе нет. Одни комитеты кругом, комиссары, да митинги непрестанные гудят, словно пчелиные семьи делятся и роятся.

Для семейства Анны Степановны край, как деньги нынче потребны… Самое время корову в стадо на выпаса отпустить, мычит Зорька в стайке, на луга просится. Поросенка на лето надобно прикупить на вырост, а лучше двух, чтобы зимой мясо было, а на какие, позвольте спросить, деньги? Только квартирантские, получается, выручат, других нет.

Шептала старушка Киселева втихомолку, не вставая, дабы не обеспокоить дочь и внуков, успокоительные молитвы:

«Господи, помоги – дом спаси и сохрани, от злых людей защити и огради.

Пусть на моем пороге у ослушников Божьих отнимутся руки и ноги. Аминь. Аминь. Аминь».

Поднялась, как всегда, ни свет ни заря – завести блинную опару, когда еще яркий месяц висел на небе, в руку шепнула давнюю поговорку своей матушки:

Месяц, ты, месяц,

Золотые твои рожки,

Взгляни в окошко,

Подуй на опару.

Сделалось от работы ей немного легче.