Осколок

– А я и не боюсь, я такую шашку, как у тебя, у тятьки даже из ножен доставал, – Васятка доверчиво присел рядом с Махно и немножко поёрзал, устраиваясь поудобнее, – Ты, дядечка, только обязательно накажи иродов, смотри, как они мамку мою ногами отделали…

И Васятка всё-всё рассказал Махно.

И было далее так:

велел построить

справедливый батька

всё своё вольное войско,

и сам пошёл

вместе с семейством

вдоль рядов

иродов искать.

И ходили долго,

и все ряды обошли.

И смотрели зорко,

чтобы не пропустить.

Васятка даже устал смотреть, а Махно не то чтобы повеселел, нет, задорный стал какой-то.

– А вот что щас будет!? Ух, что щас будет?! – ткнул он раза два, как бы в шутку, Михайло в бок, – Шо, готовим колоду?

Холодный пот пролился по спине, аж в озноб бросило. Хоть и не был Михайло робкого десятка, но зазря на плахе под шомполами помирать – я вам доложу, удовольствие сомнительное.

И тут подлетает к Махно тот самый высокий в кожанке и с ходу: «Обоз бы проверить надо, батька».

Вот в обозе, в копне голубчиков и накрыли. Как ширнули в копну вилами, они, зайчики, и повыскакивали с воем, все трое.

Когда под первыми ударами шомполов кожа на спинах лопнула и фонтаном брызг во все стороны полетела кровь, когда раздался человечий предсмертный лютый визг, Михайло побелел лицом и крепко-крепко сжал кулаки, а Матрёна прятала Васяткину голову в подол юбки, чтобы не смотрел. А Васятке было жутко до дрожи и до дрожи интересно.

Остановив экзекуцию, Махно приказал бабу и хлопца домой отправить, а Михайле сказал: «Смотри, до конца смотри.

Васятка с маманькой на телеге, в которую положили похищенный и найденный патефон с Шаляпиным, правда уже треснувшим, и чудом несъеденную половину туши борова, отправились домой. Васятка вожжами орудовал, он уже давно отцу помогал по хозяйству и с телегой управлялся, как взрослый.

Михайло с трудом пришёл домой поздно, под вечер, пьяный в хлам и совершенно седой.

Его называли «Жених»

И была горячая темнота.

И стала темнота болью.

Такой болью, что сквозь неё,

хоть криком кричи,

хоть стоном стони –

не прорвёшься.

И глаз не открыть –

залепила сухая колючая корка,

и никак её не разорвать.

И руки не слушаются,

сколько не старайся –

не поднять.

Лежал Василий раздетый до гола на полу у раскалённой печки-буржуйки, почти касаясь её боком.