Тени Сути. Альтернативный взгляд на жизнь и деятельность Исаака Ньютона

От такого траура Сэр Исаак Ньютон буквально терял землю под ногами, но на тот момент сезон игр смерти и несчастий только лишь начинал набирать обороты. В сентябре того же года из предельно узкого круга лиц, кого Сэр Ньютон без оглядки впускал в своё сердце выбыл ещё один человек – первый секретарь Королевского общества Генри Ольденбург. До какой степени Кембриджский профессор Исаак Ньютон был с ним близок, откровенен и взаимно искренен, если учитывать не только их официальные, завизированные письма, остаётся загадкой.

Тогда, ещё в самом начале 70-х, Мистер Ньютон, благодаря своему изобретению – первому зеркальному телескопу «карманных» размеров, он внезапно стал известен в широких научных и правительственных кругах, также стал членом Королевского общества, где собственно и председательствовал Мистер Ольденбург. Но, как правило, внезапный массовый успех и наивность открытого творческого сердца – увы, вещи не совместимые. И лишь в общении с мудрым Ольденбургом Исаак Ньютон едва ли находил спасение от нескончаемых нападок бушующего шторма неприязненных взглядов и сумасбродной молвы, что тут же последовала после его прорыва. Сложно сказать, по каким параболам, да по каким кривым пределам психики тогда метался Ньютон, но к концу того же злополучного 1677-го года, его скулящую темень дополнил ещё и случившейся в его доме пожар. И, разумеется, после всего случившегося думать о чём-то трезво, и более того, что-то планомерно выполнять из ранее намеченных планов профессор Ньютон явно не мог. Лекции, мысли, цифры, тут же переживания, внешнее равнодушие, людская травля – были неотъемлемыми элементами, склонявшие его нутро к расстройствам и паранойи. Всё это безумие томно шло круг за кругом и на какое-то время оно даже зависло, обманчиво указывая как бы на дно этой чёрной полосы, но вскоре его накрыла наивысшая форма беды. Ко всему прочему, финальным аккордом всех недавно постигших его несчастий явилась внезапная весть о том, что тяжело, а главное неизлечимо заболела его мать. Ньютон прекрасно понимал, что его пребывание в общем потоке жизни ограничено каким-то невидимым футляром, что он в какой-то мере даже схож с той мышью, что когда-то бежала в его экспериментальных механизмах и крутила под собой колесо. Да, всё это бег на месте, причём бег по участку жизни с полной потерей опор под собой, размышлял он, перемежая весь этот анализ своего ментального кипения с воспаленными мыслями мира науки, также никогда не покидавшие его и без того тяжёлую голову.