Распни Его

Милюков нанес сокрушительный удар по монархии. С того рокового дня, 16 ноября, трон зашатался и революция подошла к России гигантскими шагами. С трибуны Государственной думы прозвучали слова об измене Царицы.

С того дня душа Государя и его чувства вошли в полосу беспросветного мрака, душевной тоски и бессильного отчаяния. Все рушится, разлагается, все уничтожает яд пропаганды. Царь увидел вокруг себя паутину, которую планомерно и тщательно выткало революционное подполье и либеральная общественность вместе с беззаботной знатью.

За этой паутиной смутно вырисовывалась тень огромного красного паука. Царю кажется, что паук корчит гримасы, сладострастно потирает мохнатые лапы и нагло ждет добычи, попавшей жертвы…

Государь чувствовал тупую мучительную тяжесть в голове; она была налита горячим свинцом. В ушах раздавался незатихающий звон и шум. Все тело ломило, одолевала слабость; в отчаянии хотелось забвения, чтобы осталась бесчувственной, бренной уставшая плоть. Но душа, не переставая, тревожно ныла; в однообразном, монотонном гудении колес и рельс, в тишине безлунной ночи было что-то гнетущее, печальное и безнадежное.

Он встал и начал снова ходить. «Надо разогнать это настроение, – думал он, – нельзя поддаваться ему, иначе раздавит в порошок, как мельничный жернов». Но перебороть душевную тоску не смог. На его плечах лежала судьба империи, исход войны, внутреннее спокойствие в государстве. Тяжелые мысли не уходили. Давило одиночество в борьбе. Мужественных Столыпиных не было.

Сам он был неспособен рвануть, как Петр, так, чтобы все затрещало, чтобы закружилось и потемнело в глазах, – или сам погиб, или других раздавил и все поставил на своем. Свои огорчения он переживал в себе самом, не давая им вырваться наружу. Он безумно устал, жаждал покоя, а покоя не было…

«Кто виноват? – спрашивал он себя не раз. – Виноват я или бедная Аликс или виноваты они, что между нами легла пропасть? Разве я не стремился возвеличить Россию, сделать ее сильной и богатой, благоустроенной и счастливой? Почему против нас вооружились все, даже члены семьи, даже родная сестра Аликс – смиренная монахиня? Как могла набожная, богобоязненная Элла приветствовать убийц Распутина и молиться за людей, проливших кровь брата?! Значит, и она осудила нас; значит, и она считала Распутина исчадием ада, злом, которое надо было уничтожить».

Он силился уйти от себя, отделиться, отойти в сторону и посмотреть на все глазами постороннего человека.