Казак на чужбине

Стоя у аналоя, нашептывали, перебирая в памяти данные им когда – то строгие наказы о молитве:

…За раба Божьего…

…За раба Божьего…

…За раба Божьего…

На выходе из Храма Прохор, низко поклонившись, перекрестился, довольно громко проговорил:

– За всех однополчан Донского гундоровского георгиевского полка поставили, за всех односумов, за всех страдальцев на далекой чужбине… Задумался. И потом, после долгой паузы торжественно добавил:

– Выполнили мы все-таки просьбы, кому – что… Кому – молитву сотворили за царствие им небесное.

Их то косточки по всему свету разбросаны – от турецкого Чилингира и греческого Лемноса, и до самых дальних кутков Америки, хоть Северной, хоть Южной. А за кого – их заветную мечту – на Родине побывали.

– Эт, ты точно сказал! Заветную мечту для тех, – поддержал его в разговоре Антон, – кто попасть сюда никак не может. Ох, и много ж таких! Всех и не перечесть-то… На всех и свечек в церковной лавке не хватит. Вон как всё жизнь рассудила… Кто бы мог подумать, что судьба им такое пошлет?

Он надолго замолчал.

Раскалившееся до бела солнце серебрило его поседевшую в дальних и чужих краях голову. Потом Антон бережно погладил дорогую летнюю шляпу и одел ее с едва видимым наклоном вправо.

Старики неторопливо, поглядывая по сторонам, прошлись по бывшей Успенской улице.

– Вот здесь стоял мой курень, – вздохнув, Прохор, ткнул пальцем в чей-то маленький и ухоженный домишко, наполовину как бы занавешенный зелеными запылившимися ветвями жерделы, и, покачав головой, горько добавил:

– Добротный, с низами и под железной крышей.

Ещё весной восемнадцатого года вся наша большая семья, целых тринадцать душ, без той самой крыши над головой осталась. Ох, и не любили тогда железных крыш, не любили…

– Тише, мы ж с тобой договаривались, – одернул его Игнат.

– Да понял я, понял, – расстроено махнул рукой Прохор.

– Айда, казаки, на станичный бугор, на весь юрт глянем сверху, не видели сколько уж лет!

Какой-то шустрый паренек вывез их на красном москвичонке к горе над станицей, над которой, расставив свои железные ноги, стоял триангуляционный знак, напомнивший им сторожевую казачью вышку, только без донского флага.

Но, ясное дело, сторожовкой юрта станицы никто в тот день не занимался.

По-стариковски крякая и задыхаясь от крутого подъема, с трудом переводя дух, поднялись на станичный бугор. Под ногами мягко хрустели стебли колючек и чабреца, разросшихся по бугорку между осколками камня песчаника.