Казак на чужбине

Не мальчик же или девочка? Матери его за сорок, да и не мог он такого предположить. А если б был это телок или ягненок, то об этом так бы безногий Просцов загадочно не говорил.

Но все прояснилось прямо у заметенных снегом ворот швечиковского подворья. От ворот шли большеногие следы к крылечку. И такими же следами покроплена была дорожка к хлеву, курнику и дровяному сараю.

После радостных материнских криков Матрены Швечиковой при встрече на пороге куреня долгожданного сына стало ясно, что за прибавление появилось у них в семье.

В правом красном углу, под образами, сидел торжественно-напряженный мужик страшно больших размеров. То, что это действительно мужик, а не казак Антон сразу понял по его обличью и не совсем привычному говору. Если казаки гундоровского юрта на хохляцкой мове говорили скорее по привычке от общения с жителями соседних крестьянских слобод, то приветствовавший Антона новый в курене человек, выговаривал украинские слова старательно, а не скороговоркой.

Оказалось, что летом 1917 года в хутор Швечиков пришло несколько славцев, так называли в гундоровских хуторах уроженцев соседней Екатеринославской губернии, на подработку в наймы для уборки урожая и поправления хозяйств, захиревших после ухода на войну казаков. Трофим, так звали этого славца, помог Матрене с урожаем, поправил все изгороди, сараюшки и катухи, да так и остался в курене жить в приймаках.

Нравы на хуторе за лихое военное время уже помягчали, и почти все соседи по хуторской улице, а тем более по вдовьему кутку, отнеслись к этому событию снисходительно.

Словно оправдываясь, Матрена стала говорить раздевавшемуся в горнице Антону:

– Не писала я тебе об этом сыночек… Думала так: приедешь, сам посмотришь и может, одобришь, – робко заглядывала она в возмужавшее лицо сына.

– Поступайте, как знаете, мама. Это ваша жизнь, я вам не судья и не указчик. А сейчас-ка, соберите на стол. По домашней еде, ой, как соскучился.

С этими словами он сгреб свою амуницию в охапку и пошел устраиваться в запечек, небольшой теплый уголок за жарко растопленной печью. Навесил на кованый гвоздь с квадратной головкой давно не черненную портупею с шашкой, вещмешок с широкими простроченными лямками, длинную кавалерийскую шинель и роскошную, с красным верхом, по видимому генеральскую, мерлушковую папаху, купленную по случаю на одной из станций по пути из Петрограда на Дон.