Сыны Перуна

 – Зрите, люди, Желю и Карину[22 - Желя – вестница мертвых, богиня скорби и жалости. Карина – богиня-плакальщица, сопровождает погребальные обряды, витает над полями сражений, тоскует в местах упокоения усопших вместе с Желей, своей сестрой.], и пусть оплачут они храбрецов, павших в правом бою.

Обе девушки, отождествлявшие божества жалости и скорби, неспешно удалились, и под продолжающиеся речи жреца их сменили три другие женщины, которые молча возложили к насыпи кувшины с медом и мешочки с зерном.

– Пусть уста ваши насладятся медами сладкими, а чрева ваши не знают мук голода, – нараспев продолжал свою речь седовласый старец.

На смену женщинам вышли воины, каждый из которых нес жертвенное животное: петуха и собаку. Один из отроков вел коня-двухлетка. В руках старика появился нож, и несколькими минутами позже все три жертвы пали, окровавленные, к подножью маленького кургана.

Когда солнце исчезло за горизонтом, оплакиванье усопших переросло в тризну, состоящую из игр, плясок и состязаний в честь убитых воинов, сопровождавшуюся поминальным пиром.

5

– Ну так вот, решайте сами, быть вам под моей рукой или ждать, когда степняк придет, и под него ложиться, – князь восседал на своем статном вороном жеребце, в неизменно накинутом на плечи красном плаще, окруженный пореченскими мужиками во главе с Борятой.

Его щит с изображенным на нем парящим орлом, когда-то так напугавший Сар-Авчи Хана, держал стоящий неподалеку отрок – оруженосец. Толпа вокруг князя негромко гудела, напоминая потревоженный пчелиный рой.

– Соседи ваши, северяне, встали под мои знамена, теперь ваш черед. Везде, где ступало копыто коня моего, теперь моя власть, – Олег окинул гудящую толпу суровым взглядом.

– А сколько платить тебе, сказывай, а то, может, последние порты снять придется, нас-то вон как хазары потрепали! Пока теперь жизнь-то свою наладим! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Платить будете столько, сколько с вас хазары запросили. На прокорм войска да постройку градов-укреплений, чтобы степняки к вам не сунулись. Пока дани с вас не возьму, платой будет та добыча, что я сам у хана хазарского взял, а через полгода, как отстроитесь, тогда и плату давать будете, какую установил, – князь умолк.

– Что ж, справедливо, – высказался кто-то из пореченских мужиков.