Шара

Но она начала хохотать и велела перестать беспокоиться, добавив, что моя тревога перед ожидающими нас волнительными моментами – это очень мило, хотя, признаюсь, я так и не понял, что она имела в виду.

Собравшись с духом и отмахнув все мрачные видения относительно ее болезни, я напомнил Эстер о Саше, чем, как мне показалось, ее разозлил.

Супруг Саши оказался лютым извергом и издевался над бедной женщиной несколько лет, пока той не удалось сбежать в Россию. Следом я спросил о матери Александры, о ее внешности и местонахождении.

На это баронесса заплакала, да так трепетно и искусно, что я не сразу понял ее уловку. Она стала так жалостлива и нежна, что мне ничего не осталось, кроме как дать ей свой платок.

Баронесса прикоснулась к моей руке со словами: «Илья Александрович, Вы так мужественны и одновременно ласковы! Утрите же мои слезы, а еще лучше успокойте мою душу!»

Я не сразу понял, о чем она толкует, но, когда баронесса взяла мою руку и провела шелковой тканью по своим щекам, а затем опустила ее себе в декольте со словами: «Туда накапало» – сомнений не осталось.

Рука моя онемела, сделалась деревянной, чужой, я весь покрылся необъяснимой лихорадочной мокротой, и, только когда выдернул ее из узких крепких ладошек баронессы с нанизанными на каждый палец сверкающими перстнями, мне сделалось легче, жар отступил и к руке вернулись жизненные силы. Я соврал про платок, сказав, что недавно утирался им сам, а поскольку имею заложенность, то не хотел бы распространять микробы в такие нежные места.

И пока она не сообразила предложить мне свой платок, вернул тему разговора в нужное русло.

Эстер хмурилась, но рассказывала. Так я узнал, что мать Александры десять лет назад почила, но перед кончиной закляла баронессу приглядывать за ее дочерью и заботиться о ней так искренне и сердечно, как это умеет только Эстер.

Вероятно, в молодости Эстер была душевной и только к старости стала ядовитой и капризной, но поручать ей заботу и нравственное воспитание дочери я бы на месте матери Саши не стал.

Потому-то всё рассказанное баронессой вызвало у меня большое недоверие.

После того как Моладина представила графиню взыскательному свету Петербурга, та быстро освоилась и стала участвовать в светской жизни.

О графине гуляют самые нахальные слухи. Домыслы так разнообразны, что утверждать что-либо невозможно.

Поговаривают про ее недвусмысленную связь с Ренинским: их часто видят вместе и утверждают, что их объединяет вовсе не дружба.