Зверь выходит из вод

Потихоньку острие разрыхляло плоть и уходило дальше.

– Да все уже, – вяло ответил больной, наблюдая за процедурой. – Мир летит к чертям, Земля наша матушка летит к чертям. Со страшной скоростью. И мы бы все тоже уже давно улетели, но нас спасает то, что мы прикреплены к поликлиникам.

– Это точно, – сдавленно сказал он и стал, придерживая, бить кулаком по поршню, будто молотком. Нехотя, по чуть, на десятые миллилитра, лекарство растекалось в организме пациента. Тот лежал неподвижно. Лишь бесшумно двигал ртом, пуская слюни.

7

Когда он вернулся в кабинет, Михалыч уже вовсю вел беседу с пациентом. Начинало светать.

Гречук вцепился руками за сиденье стула, мелко дрожал, но при этом вел себя вызывающе.

– Вы сами пишете стихи? – осведомился доктор, закуривая.

– Так, пишу.

– О чем же они?

– Тiлькi людина, що нiколи в життi не написала нi рядка, може задавати подiбнi питання.

– Опять ваше высокомерие, Гречук, – с легким раздражением заметил доктор. – Они ведь антисоветские по содержанию?

– Без поняття.

Я такоi класифiкацii не чув нi разу.

– Как, по-вашему, они разрушительны для существующего положения вещей, существующего строя?

– Що ж це за стрiй, що його можуть розвалити вiршi.

– Не могут, разумеется. Но пытаются. Поэты наивно полагают, что могут.

– Поети ще бiльш наiвнi, i нiчого подiбного не мають на думцi. Вони випускають на папiр наболiле, те, що не дае спокiйно жити. Не дае миритись iз життям. Їх душа кричить вiршами. Так дитина, народившись, перш за все сповiщае свiту про себе криком.

Так i поет сповiщае про свою душу криком вiршiв.

– Очень высокопарно, Гречук, – скривился Михалыч. – Я был о вас лучшего мнения.

– Я був о людях, що приносять клятву Гiппократа, теж кращоi думки.

Михалыч злобно взглянул на пациента, но промолчал. Сделал трескучую затяжку.

Вежливо продолжил:

– То, что вы сказали по поводу поэтического крика, это любопытно. Но ведь на самом деле жизнь от этого крика не меняется.

– Хто знае. Можливо i змiнюеться.

Принаймнi для поета. Чи для того, хто прочитав. Якщо б вiршi нiчого не змiнювали, то були б зовсiм марнi – невже iх би до сих пiр писали? Якщо пишуть, то значить, якийсь у цьому е сенс.

– Но жизнь – это другое. Это то, что происходит между криком и стихом. Обычная, нормальная, спокойная жизнь. Житейская жизнь, так сказать. Чтобы ее хорошо, правильно, с пользой прожить – это тоже своего рода поэзия. Как вам такая мысль?

– Але не при цьому режимi.