Львы Сицилии. Закат империи

Ушедшая вперед Джованна останавливается, ждет, пока мать сядет на каменную скамью перед вольером, присаживается на уголок рядом. В саду гуляют ее малыши с нянями, гоняют попугаев в вольере. Неподалеку мужчины курят сигары и вполголоса переговариваются.

У матери на юбке жирные пятна. Наверняка поела перед тем, как прийти на обед, думает Джованна со смесью досады и раздражения. Княгиня, а так себя распустила!

– Ишь ты! Забеременела, а мне ничего не сказала? От донны Чиччи узнаю! А теперь и свекровь твоя говорит, а я, выходит, последняя…

Джованна не отвечает.

Разглядывает свои тонкие пальцы и замечает, что обручальное кольцо на безымянном скользит слишком свободно. Потом смотрит на бриллиантовое кольцо с изумрудом – подарок Иньяцио. На Рождество он подарил ей еще и золотой браслет с цветком из драгоценных камней, сделанный специально для нее.

– Я хотела быть уверенной. И потом, maman, вы же знаете. Не стоит говорить об этом слишком рано.

Элеонора протягивает руку, трогает живот дочери.

– Когда рожать?

Джованна отстраняется, отводит руку матери.

– Кто ж знает? Май, июнь… – качает головой, разглаживает платье. Ей пришлось ослабить тесный корсет: живот растет быстрее, чем во время предыдущих беременностей. А донна Чичча – будь она неладна, не умеет держать язык за зубами! – говорит, что причина в том, что на этот раз будет девочка.

– Смотри в оба, муженек-то твой начнет бегать за юбками. Ты двоих родила, уж не майская роза!

– Я знаю.

Мой муж за юбками не бегает и бегать не будет, – резко отвечает Джованна. Иньяцио человек серьезный, он не станет изменять ей, особенно сейчас, когда она беременна. А если и изменит, она ничего не хочет об этом знать.

Не ваше дело, думает она с негодованием. Ваш муж давно на вас даже не смотрит!

С некоторых пор ее все раздражает. И мать, конечно, не исключение.

Элеонора, кажется, это заметила, и ей жаль дочь.

– Ты кушаешь?

– Да.

– Знаешь, как говорят: ладную кошку мясом кормят.

Кошку мясом кормят. Как будто она домашнее животное!

– Да ем я, угомонитесь! – Джованна вдруг понимает, что повысила голос, – няни повернулись и смотрят на нее.

Жар приливает к щекам Джованны. Гнев и обида застилают глаза.

– Уж и сказать-то нельзя ничего! Сразу в крик, как торговка.

Голос Джованны дрожит, вот почему она ненавидит себя: все в ней – горло, внутренности, все ее тело напоминает о том, что она – дочь этой женщины.