Папа

Инструмента было два – неуверенность в своей нужности и желание отдаться нежности. Неуверенность победила. Наверняка, он просто делает одолжение. Понимает, зачем пришла, и дает это. Хотя пришла я не за этим. Просто пришла, потому что не могла не прийти. То, что творилось дома, гнало прочь. К единственному человеку, который меня принял, подпустил к себе. Дал то, что не давал никто с начала моей 17-летней жизни – принятие и нежность. Невыносимо было отказаться, объяснить себе эту тягу.

Пальцы меж тем двигались, рождая глубокую, томящую, ту самую невыносимую легкость бытия.

Мои пальцы молчали. Я не знала, что делать. Должна ли я ответить? Что будет, если отвечу?

Познания в этой сфере были скудными. Я даже не связывала между собой секс и ласки, которые этому предшествуют. Крепко сидя в детстве, я не могла резко погрузиться во взрослость. Ласки – это одно, секс совсем другое. Ласки – это про юность, влюбленность, а секс – это что-то про взрослость.

Потом Юра взял мою руку плотнее. Не сильно, просто крепко соединил с моей, как будто пытаясь почувствовать каждой клеточкой своей ладони мою.

Я не сопротивлялась. Это было бы невозможно, потому что мозг уже с перестал контактировать с реальностью. Юра легко потянул мою руку к себе и прикоснулся губами. В затылке как будто начал раскручиваться тяжелый диск, расшатывая реальность. В солнечном сплетении что-то щелкнуло, и сладкая теплота, превращаясь по дороге в тугой дрожащий комок, скользнула вниз. В то место, где зарождается секс.

Я мигом протрезвела и потянула руку обратно.

В этот момент я и поняла, что ласки приводят в секс. Секс – это непонятно что. Он пугал и отталкивал. Я встала с кресла и неуверенно стала собираться. Я не думала, что могу обидеть. Казалось логичным на этом закончить и пойти домой. Юра сказал, что проводит меня.

Мы шли через темный заснеженный парк, держась за руки. Под унылым одиноким лучом фонаря, на мосту, мы остановились. Юра притянул меня к себе. Его шепот опять скользнул внутрь, заставляя трепетать.

– Я хочу тебя поцеловать.

– Зачем? – спросила я, – ведь это все равно ничего не изменит.

– Ну хотя бы ради собственного удовольствия.

Я молчала.

– Я хочу тебя поцеловать, но у тебя завтра будут губы обветрены.

– Пусть, – сказала я. Что-то надо было сказать.

Он прижал меня крепче и коснулся губами. Сильнее. Еще сильнее. Казалось, я схожу с ума. Здесь не страшно было отдаться желанию. Лютой зимой на мосту оно вряд ли заведет далеко. И я отдалась.